Глава 6. Скоба сто двенадцать

На кромку не летели и не поднимались силой. На кромку лезли.

Родион узнал об этом на рассвете, когда телега с молотами и скобами доползла до восточного края чаши и остановилась под сооружением, которого он раньше не разглядел, потому что издали оно казалось трещиной в скале.

Это были леса.

Голое кованое железо, тысячи прутьев и связей, вбитых один в другой, поднималось от края чаши вверх и вбок, огромной кривой лестницей без всякой опоры, и уходило туда, где висел шов. Леса скрипели на ветру. Кое-где прутья были заменены новыми, светлыми, и эти заплаты тянулись по всей длине, как штопка на старом чулке.

— Почему не магией? — спросил Родион.

— У шва сила не держится, — сказал человек рядом. — Ближе двадцати саженей ни один камень не горит. Дед мой это выяснил, отец подтвердил, я подтвердил в третий раз. Потому и лазаем.

Его звали Дуга. Он был старик, но старик особого сорта: сухой, короткий, с плечами вдвое шире, чем полагалось при его росте, и с ладонями, на которых кожа заменяла перчатку. Скобарь.

— Ты который? — спросил он, оглядев Родиона.

— Пустой.

— А. — Дуга кивнул так, будто ему сказали, что сегодня будет дождь. — Ну лезь. Скобу понесу я, она тяжелая, а ты и себя-то поди не унесешь.

Всего их поднималось шестеро. Дуга и трое его артельных, Родион и Вельд.

Тейн остался внизу. Он расставил на телеге приборы, разложил бумагу, придавил ее камнем и сказал:

— Я буду смотреть отсюда. У кромки я бесполезен, там нет силы, а без силы я обыкновенный пожилой человек, который боится высоты.

Он был первым за все эти дни, кто сказал о себе что-то похожее на правду.

Лезли час.

Родион считал перекладины до сотни, потом сбился, потом перестал считать. Ветер на высоте шел ровный и злой, железо было ледяное, и на нем оставалась кожа с ладоней, если хватать неаккуратно. Внизу разворачивалась чаша: черное стеклянистое дно, пять дорог, крохотные квадраты загонов, и по одной из дорог ползла темная нитка, и Родион понял, что это клин, и что в клине сорок с чем-то человек, и что двух суток не прошло, как он сам шел в такой нитке.

На середине подъема Дуга остановился передохнуть и сел на балку, свесив ноги.

— Первый раз лезешь, а не сблевал, — заметил он. — Хорошо.

— Сколько вас?

— Артельных? Одиннадцать было. Позавчера пятерых сдуло. — Дуга сказал это без выражения. — Шов дернулся, леса повело, они и пошли вниз. Я их видел, как летели. Долго летели.

Родион молчал.

— Не ты, — сказал старик. — То есть ты, конечно. Но не по злобе, а по природе. Природу я не сужу. Река весной тоже деревню сносит, а на нее в суд не подашь.

Он поднялся.

— Пошли. Наверху говорить будем меньше, там ветер.

Наверху не было ни ветра, ни звука.

Родион вылез на последнюю площадку и первое, что понял: тут тихо. Совсем. Гул чаши остался внизу, и здесь висела ватная, глухая тишина, в которой собственное дыхание казалось нахальным.

Шов был в десяти шагах.

Вблизи он оказался не трещиной и не раной. Он был швом в самом прямом смысле: два края чего-то невидимого, сведенных внахлест, и между ними полоса алого, узкая, не толще ладони, и вот из этой полосы и шло все то, что снизу выглядело пожаром величиной с город.

По обеим губам шва тянулись леса. Узкие мостки, перила из прута, и на каждых двух саженях, вбитая в невидимое, торчала скоба.

Скоба была похожа на огромный строительный костыль, черный, кованый, в руку толщиной, с расплющенной шляпкой. Она входила в шов наискось, прошивая обе губы, и стягивала их.

Внутри каждой скобы, у самой шляпки, светилась точка. У одних ровная и белая. У других желтая, слабая. У третьих ничего.

— Живые, — сказал Дуга, показав на белые. — Полуживые. — Он показал на желтые. — И выгоревшие. Их пятьдесят восемь, и мы их считаем каждую неделю, будто от счета что-то меняется.

Он поставил на мостки короб, из которого торчала новая скоба, светлая, без света внутри.

— А это твоя, — сказал он. — Пустая, как ты. Смеху-то.

Вельд стоял чуть позади и не подходил.

Родион оглянулся на него.

— Вы знали, какую он выбрал?

— Узнал вчера ночью, — сказал Вельд.

Он смотрел вдоль мостков, туда, где на одном из костылей была накручена медная проволока с плоской биркой.

— Идем, — сказал Родион.

Они пошли по мосткам.

И на третьем шаге Родион понял, что происходит что-то плохое.

Скоба, мимо которой он прошел, погасла.

Не лопнула, не вспыхнула. Просто белая точка внутри нее осела, пожелтела и ушла, как уходит вода в песок. Родион остановился, и точка не вернулась.

— Стой, — сказал Дуга сзади. Голос у него сел. — Стой, стой, стой.

Родион шагнул назад. Скоба осталась темной.

Он посмотрел вперед. До бирки было еще шагов двадцать, и на этих двадцати шагах торчало десять костылей, и в семи из них горел свет.

— Магистр это знал, — сказал он.

— Магистр это и проверяет, — сказал Вельд. — Он не сказал тебе, что проверяет, потому что тогда ты пошел бы иначе. Он всегда так делает. Он честный человек, просто честность у него не на первом месте.

Дуга сплюнул через перила и долго смотрел, как плевок уходит вниз.

— Иди, — сказал он вдруг. — Слышь, пустой. Иди и стучи свою скобу. Если он проверяет, пусть проверит до конца, а то придумает завтра проверку похуже.

Родион пошел.

Каждый костыль, мимо которого он проходил, гас.

Он старался идти быстро, потому что казалось, что быстро будет меньше вреда, и это оказалось неправдой: гасло все равно. Одна, вторая, третья. Он слышал, как позади сипло дышит Дуга и как считает вполголоса кто-то из артельных.

Шов над его головой начал раскрываться.

Медленно, не как вчера, а с натугой, будто расходилась плохо зашитая рана: узкая алая полоса стала шире на палец, потом на два. Мостки под ногами дрогнули, железо заскрипело, где-то ниже с гулом лопнула связь.

Родион дошел до бирки.

Бирка была медная, потемневшая, с выбитыми цифрами: 112. Ниже стояло имя.

ИНГА В.

Скоба еще горела. Свет в ней был неровный, желтоватый, притухший, и Родион понял, что она из тех, которым осталось немного.

Он положил на нее ладонь.

Он сделал это не думая, просто чтобы не смотреть на цифры, и в ту же секунду понял свою ошибку.

Через ладонь в него вошел голос.

Женский. Молодой. Он не кричал. Он говорил, торопливо и очень внятно, тем особым тоном, каким разговаривают люди, которые давно ведут разговор сами с собой и не рассчитывают на ответ:

— …сорок два, сорок три, сорок четыре, снова сорок, я сбилась, начну сначала, раз, два, три, четыре, если считать до тысячи и потом обратно, проходит примерно ночь, я проверяла по свету, свет тут меняется, когда внизу день, значит, я считаю правильно, значит, я еще думаю, если я думаю, значит, я есть, папа говорил, что боль это не самое страшное, самое страшное это когда перестаешь считать…

Родион отдернул руку.

Он стоял, держа ладонь на весу, и она мелко, некрасиво дрожала.

— Что, — сказал Вельд.

Он подошел. Он подошел вплотную, ближе, чем можно, и лицо у него было такое, что Дуга сзади шагнул к ним, потом остановился.

— Что ты услышал?

— Она считает, — сказал Родион.

— Что?

— Она считает до тысячи и обратно, чтобы мерить время. — Родион с трудом разлепил губы. — Она сказала, что если она думает, значит, она есть. Она сказала, что папа говорил, что боль это не самое страшное.

Вельд не двинулся.

— Девять лет, — сказал он очень тихо. — Она ушла в скобу девять лет назад. Мне сказали, что это как заснуть. Мне это сказал целитель, которому я верю, и он не лгал, он сам так думал. Никто ведь не проверял. Как проверишь?

Он протянул руку к костылю.

— Не надо, — сказал Родион.

Вельд положил ладонь на железо.

Ничего не произошло. Смотритель стоял, закрыв глаза, прижав к скобе сухую старческую ладонь, и лицо у него было сосредоточенное, как у человека, который прислушивается к телефону, где никто не берет трубку.

— Я не слышу, — сказал он. — Почему я не слышу?

— У вас есть искра, — сказал Родион. — Она не пускает.

Вельд опустил руку.

— Тридцать один год, — сказал он.

И больше ничего не сказал, и это было хуже любого крика.

А потом Родион услышал остальных.

Он не касался ничего. Он просто стоял между двумя рядами костылей, посреди тишины, с открытой после вчерашнего пустотой в груди, которую не умел закрывать плотно, и голоса вошли в него сами, все сразу.

Двести с лишним.

Кто-то молился. Кто-то ругался, длинно, однообразно, механически. Кто-то звал по имени, и имя было одно, повторявшееся, наверное, миллион раз. Кто-то пел, и Родион узнал мотив, потому что это была колыбельная, и он даже успел удивиться, откуда бы ему знать здешнюю колыбельную, и понял, что это его собственная, и что он вспомнил ее только сейчас.

Кто-то считал.

Родион закричал.

Он не помнил, как это вышло. Крик был первым, а все остальное после: пустота в груди распахнулась настежь, шире, чем у скал, шире, чем он мог удержать.

Мир побелел.

Он пришел в себя от того, что его тащили за шиворот по железу и железо било по ребрам.

— Держись! Держись, дурак! — орал Дуга где-то над ухом.

Мостки шли волной. Внизу, в двадцати саженях, целая секция лесов складывалась медленно и величественно, как складывается подрубленная сосна, и уходила вниз, унося связи, крепления и человека, который цеплялся за прут и не кричал.

Шов над ними раскрылся на локоть и остановился.

Скобы вокруг были черные. Все, до самого поворота мостков. Родион приподнял голову и посмотрел вдоль ряда, и черные шляпки уходили вдаль, и ни в одной не было света.

Сто двенадцатая была черной тоже.

— Инга, — сказал Родион.

Вельд сидел рядом с ней на корточках. Он держался за костыль обеими руками, и Родион в первую секунду решил, что тот пытается его вырвать.

Потом он понял, что смотритель просто держится.

Спускались два часа, потому что нижние секции пришлось обходить.

Тейн встретил их внизу. Он не спросил, живы ли все, и не спросил, что случилось. Он посмотрел вверх, где шов теперь был виден невооруженным глазом как широкая алая щель, и подошел к Родиону с бумагой в руках.

— Восемнадцать скоб, — сказал он. — Я считал отсюда в трубу. Восемнадцать за четверть часа, и все, к которым ты приближался ближе двух саженей.

— Там люди, — сказал Родион.

— Я знаю.

Родион поднял голову.

Тейн выдержал взгляд.

— Разумеется, я знаю, — сказал он. — Я знаю это одиннадцать лет. Я не докладывал Совету, потому что доклад ничего не изменил бы, а лишил бы нас добровольцев. Хочешь ударить, бей, я тебя пойму. Только сначала ответь на один вопрос, а потом бей.

— Какой.

— Если бы ты знал, — сказал Тейн, — ты бы стал спасать мир, который держится вот на этом?

Родион не ответил.

— Вот и я не смог, — сказал магистр. — Я одиннадцать лет отвечаю себе «нет» и одиннадцать лет продолжаю. У людей это называется характер.

Он свернул бумагу.

— Опыт окончен, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Записываю результат: пустой не держит. Пустой рвет. Скобой он не будет, и никто не будет, потому что скобы больше нет как способа.

Он оглядел артельных, Дугу, Вельда, телегу, черное дно чаши и далекую нитку клина на дороге.

— А раз шов все равно разойдется, — сказал Тейн, и голос у него стал деловым и почти веселым, — то у нас с вами остается ровно один разумный выход. Не ждать, пока он лопнет сам, когда ему вздумается, а разомкнуть его самим, в удобный нам день, в удобном нам месте и на удобную нам ширину.

Он положил бумагу в короб и закрыл крышку.

— День Шва в этом году переносится, — сказал магистр Тейн. — Он будет через девять дней. И на нем мы вобьем в шов не скобу, а ключ.