Глава 10. День Шва

Ворота загона открыли изнутри, и никто снаружи не стал их закрывать.

Двое конвойных с вышки посмотрели, как из ворот выходит колонна в полтораста человек, переглянулись, слезли и ушли по верхней тропе, не оборачиваясь. Гурт проводил их взглядом и сказал:

— Правильно. Я бы тоже ушел.

Спускались в чашу двумя рукавами, как учил Гурт: узкими лентами по восемь, с разрывами, чтобы не сбиться в кучу. В голове первой ленты шел Родион.

Он открыл круг сразу, еще на дороге, и держал его на самой малой ширине, шагов на двадцать, экономя.

Розовое зарево над чашей поднялось выше и стало ярче. Гул шел теперь двойными ударами, и с каждым ударом воздух вздрагивал так, что по мелким лужам на дне чаши бежала рябь.

На середине спуска Кривой, шедший вторым, вдруг остановился и показал вправо.

— Идут.

По соседней дороге, той, что вела ко второму загону, спускалась колонна.

Она была длиннее, чем их собственная, и шла плохо, толпой, и в ней светились свечи, десятки свечей, потому что там никто не знал, что свечи скоро погаснут.

— Второй загон, — сказал Гурт. Голос у него был странный. — Весь. Они вышли весь загон.

С третьей дороги шли тоже. С четвертой не шел никто. С пятой спускались редкой цепочкой, человек шестьдесят.

Они сошлись на дне.

Гурт носился вдоль сходящихся колонн, орал, толкал, ставил, ломал строй и складывал заново, и его слушались, потому что он был единственный, кто вообще знал, что говорить.

— Не в кучу! Ленты по восемь! Разрыв двадцать шагов! Кто с копьем, тот наружу! Кто без копья, внутрь! Свечи снять и в мешок, они все равно сядут, а вы будете смотреть на них вместо дороги!

Марья считала по головам, шевеля губами.

— Четыреста двенадцать, — сказала она наконец. — Из семисот двадцати.

— Больше половины, — сказал Гурт. — Я думал, будет треть.

Родион стоял в голове и ждал, пока построятся, и держал круг, и чувствовал, как под ложечкой разгорается знакомая тянущая боль.

Три версты по дну чаши они шли час пятьдесят.

Круг раздвинулся до полутораста шагов и накрыл всю колонну целиком. Внутри него не было ни пара, ни свечения, ни искр, ни выползней. Люди шли по черной стеклянистой корке в чистом воздухе, и было слышно только, как скрипят подошвы и как впереди считает Гурт.

Снаружи по краю круга шло багровое.

Оно шло вровень с ними, не отставая, наваливалось на невидимую границу и растекалось по ней, как вода по стеклу. Выползни выходили из марева, доходили до кромки круга и теряли направление, и брели вдоль, и их набиралось все больше.

— Сколько их там? — спросил кто-то.

— Не считай, — сказал Гурт.

На сороковой минуте один не выдержал.

Родион не видел, кто это был. Он услышал сзади крик, короткий и высокий, потом топот, потом ругань Гурта, а когда обернулся, человек был уже у самой границы круга.

Он бежал не наружу. Он бежал вбок, вдоль колонны, как бегут в темноте, не выбирая направления, и просто не успел свернуть.

Он пересек кромку.

Дальше все заняло меньше двух вдохов. Багровое сомкнулось за его спиной, как вода за брошенным камнем, и внутри этой воды коротко мелькнуло что-то темное, и все.

Колонна стала.

— Идем! — заорал Гурт. — Идем, я сказал! Не стоять!

Никто не двинулся.

Полтораста человек в голове колонны стояли и смотрели на то место, где только что была граница и человек, и Родион понял, что если они постоят так еще полминуты, то дальше не пойдут вообще.

Он развернулся и пошел назад вдоль ленты.

— Кто он был? — спросил он громко.

Молчание.

— Кто он был, я спрашиваю.

— Терентий, — сказала женщина из третьего ряда. — Из четвертого загона. Он с нами шел, у него нога больная.

— Номер?

— Ноль двести шестьдесят.

Родион кивнул.

— Ноль двести шестьдесят, Терентий, четвертый загон, больная нога, — повторил он вслух, отчетливо, чтобы слышали в обеих лентах. — Все запомнили?

По колонне пошло невнятное.

— Плохо, — сказал Родион. — Повторите.

И они повторили. Вразнобой, глухо, стыдясь, но повторили, и по рядам покатилось: Терентий, ноль двести шестьдесят, четвертый загон.

— Вот теперь идем, — сказал Гурт очень тихо, оказавшись рядом. — Ловко ты. Где научился?

— Нигде, — сказал Родион. — Я просто видел мешок с тетрадями.

К исходу первого часа у Родиона пошла носом кровь.

Он не стал вытирать, потому что руки были заняты тем, что он не понимал, но что требовало рук: он держал ладони чуть разведенными, будто нес перед собой что-то тяжелое и невидимое, и знал, что если опустит, круг сядет.

Ася шла в трех шагах слева и всю дорогу молчала.

Вельд шел позади, и старик держался лучше, чем можно было ждать.

Сотый шел последним и не подходил ни к кому.

На середине пути шов начали размыкать.

Родион понял это по свету.

Розовое зарево вдруг померкло, будто где-то прикрутили фитиль, и на несколько секунд над чашей стало почти темно. Колонна встала сама, без команды.

А потом северная губа шва загорелась белым.

Ровная белая линия протянулась по небу от края до края, тонкая и очень яркая, и от нее по всей чаше легли резкие черные тени, и Родион увидел свою тень на корке, вытянутую на десять шагов.

— Отвод, — сказал Вельд. — Он поставил отвод.

Родион задрал голову.

Теперь было видно. По северной губе шва, на лесах, стояло сооружение: рама из медного прута в полсотни саженей длиной, и от нее вниз, к земле, шли толстые витые жилы, четыре штуки, провисая огромными дугами. У земли жилы уходили в яму, обложенную камнем.

Белая линия дрогнула и расширилась.

Из шва пошло.

Это не был свет и не был огонь. Это была плотная белая река, и она текла из размыкающейся щели в медную раму, и рама принимала ее, и по витым жилам вниз побежали яркие волны.

— Работает, — сказал Вельд с ужасом. — Господи. У него работает.

Колонна стояла и смотрела.

Белая река шла в яму минуту, две, три. Земля вокруг ямы задымилась. Потом дым стал гуще.

Потом яма выплюнула столб пламени высотой с колокольню.

Звук пришел через несколько секунд, глухой и тяжелый. Одна из витых жил лопнула у самого низа и пошла вверх, извиваясь, как перебитая леска, хлестнула по лесам и снесла целую секцию. Вторая держалась дольше и лопнула тоже.

Медная рама на кромке выгнулась.

И шов, лишившись и костылей, и отвода, пошел.

Он раскрылся не как вчера, на локоть, и не как в первый день, на сажень.

Он разошелся сразу на треть своей длины, распахнулся широкой алой пастью, и оттуда, из глубины, повалило.

Сначала Родион принял это за дым.

Потом дым распался на отдельные куски, и куски посыпались вниз, и он понял, что видит выползней. Не десятки. Не сотни.

Они падали из шва сплошным потоком, как зерно из прорванного мешка, и падали они не только в чашу. Часть шла по дуге в сторону, на восток, туда, где за краем чаши стояли загоны, дороги и дальше, за холмами, деревни.

— Началось, — сказал Гурт.

Он повернулся к колонне и заорал так, что сорвал голос с первого слова:

— Шире шаг! Не бежать! Кто побежит, тот выйдет из круга и я его не подберу! Шире шаг!

Последнюю версту они прошли за двадцать минут.

Родион не помнил ее почти совсем. Он помнил только, что боль под ложечкой стала другой, не тянущей, а рвущей, и что в какой-то момент он перестал видеть правым глазом, а потом стал видеть снова, но мутно.

Круг он не отпустил.

По краю круга шли уже не отдельные выползни. По краю шла стена, сплошная, багровая, налегающая, и Родион чувствовал каждый нажим, как чувствуют плечом чужой вес.

Лагерь артели у подножия лесов был разгромлен.

Шатры смяты и горят. Телеги перевернуты. Вороты, на которых поднимали грузы, стоят с оборванными канатами. Конвой из тридцати копий лежит там, где стоял, и большинство даже не успело развернуться лицом.

Уцелевшие сидели кучкой у самой скалы, под нависшим карнизом, куда багровое не доставало.

Их было семеро, и первым поднялся Дуга.

Он подошел к границе круга и остановился, глядя, как она катится к нему.

— Заходи, — крикнул Родион. — Свечи выкинь, они все равно сядут.

Дуга вошел.

За ним, помедлив, вошли остальные шестеро, и один из них, молодой парень с обожженным лицом, сел на землю сразу, как только оказался внутри, и заплакал.

— Вы живы, — сказал Родион.

— Мы под карнизом сидели. — Дуга оглядел его. — Ты, гляжу, весь в крови.

— Из носа.

— Ага. — Старик посмотрел на его руки, разведенные и дрожащие. — Долго еще так простоишь?

— Не знаю.

— Полчаса, — сказал Дуга. — Я на таких насмотрелся, у которых руки вот так ходят. Полчаса тебе, парень, ну сорок минут.

Он обернулся и посмотрел вверх, вдоль лесов.

— Мы всю ночь тянули костыли, — сказал он. — Двести сорок девять штук. Я говорил магистру, что не надо. Я ему в лицо сказал, что не надо, при всей артели.

— И?

— И вытянул, — сказал Дуга. — Двести сорок девять. Своими руками. Потому что если бы не я, вытянул бы другой, а другой мог бы уронить лом и разбить кому-нибудь голову. Вот такая у меня была причина, парень. Хорошая, да?

Он сплюнул.

— Так что лезть тебе наверх, и я тебя поведу, — сказал Дуга. — Секции побиты, там теперь только я дорогу знаю.

Гурт строил оборону.

Он делал это быстро и без лишних слов: восемнадцать кольчужных с копьями встали дугой у самого основания лесов, за ними два ряда тех, у кого хоть что-то было в руках, дальше остальные, дальше раненые и Марья.

— Слушай меня, — сказал Гурт Родиону. — Как ты полезешь, круг уйдет с тобой наверх. Так?

— Так.

— Значит, здесь останется четыреста человек в чистом поле, и на них пойдет вот это. — Он кивнул на багровую стену. — Сколько тебе нужно времени наверху?

— Не знаю. Час.

— Часа не будет, — сказал Гурт спокойно. — Тут минут двадцать, и то если повезет.

Он поправил ремень.

— Ну и ладно, — сказал он. — Двадцать так двадцать.

Сотый подошел, когда Родион уже стоял у первой перекладины.

Он не сказал ничего сразу. Постоял, посмотрел вверх, на леса, уходящие в раскрытую алую пасть, потом на людей внизу.

— Иди, — сказал он. — Я следом.

— Ты вниз пойдешь, к Гурту.

— Я наверх пойду, — сказал Сотый. — Забыл? Девяносто шесть.

Он достал из-за пазухи сверток и развернул. Внутри лежали костыли: короткие, не те огромные, что вбивали в шов, а меньше, в ладонь, кованые, тупые.

— Дуга дал вчера, из запаса, — сказал Сотый. — Говорит, малые ставят на мелкие расхождения, они держат хуже, зато их можно бить одной рукой.

Он завернул сверток обратно.

— Полезай, — сказал он. — Я за тобой, только медленно.

Лезли впятером.

Дуга впереди, за ним Родион, за Родионом Ася, потом Вельд, последним, тяжело и с остановками, Сотый.

Круг Родион сжал до тридцати шагов, чтобы хватило сил, и он поднимался вместе с ними, скользя по лесам, и внизу, у основания, где его больше не было, сразу же началось.

Родион не смотрел вниз. Он смотрел на перекладины.

На сотой перекладине он услышал голос Гурта, доносящийся снизу, ровный, считающий:

— Держать! Держать линию! Раз, два, три, держать!

На двухсотой голос еще был.

На трехсотой уже не было.

Ветер здесь шел горизонтально и нес крупную горячую пыль. Леса скрипели и качались, целые секции провисли на честном слове, и Дуга вел их через провалы, показывая, куда ставить ногу.

Они выбрались на верхнюю площадку северной губы через полчаса.

И там их ждал Тейн.

Он стоял на мостках у самого края, в двух шагах от раскрытого шва, без плаща, без свиты и без оружия. Ветер трепал его седые волосы. В руках у него была тетрадь и карандаш.

За его спиной висела развороченная медная рама, выгнутая наружу, и из шва, из огромной алой пасти шириной в дом, шел вниз бесконечный поток.

Тейн увидел их, кивнул, как будто они пришли на назначенную встречу, и сказал:

— Хорошо, что ты успел. Мне нужен свидетель, а мои все умерли.