Глава 12. Не силою, а собою

Снег был тот же самый.

Родион стоял по щиколотку в нем, и от мороза сразу заломило в переносице, и это было так по-настоящему, что он на секунду поверил.

Потом посмотрел вокруг и перестал.

Изба стояла на месте, но теперь их было три. Одна за другой, одинаковые, вложенные друг в друга, как отражения в двух зеркалах, и у каждой на крыше лежала одна и та же белая шапка с одним и тем же сколом на углу. Ели за избами повторялись тоже. И небо, и линия леса, и колодезный сруб.

Мужик у поленницы ставил чурбак, бил и откидывал половинки, и одновременно с ним то же самое делали еще двое, и еще двое дальше, и звук топора шел не эхом, а слоями.

Все это дрожало.

Не как марево от жара, а как дрожит натянутая ткань, если по ней провести пальцем: волной, от края к краю, и по этой волне картинка расползалась и собиралась обратно, чуть иначе, чем была.

— Тихон, — сказал Родион.

Снег вокруг него пошел серыми пятнами.

— Пришел, — сказал Тихон.

Он стоял в трех шагах, босой, в холщовой рубахе. Только теперь он был не один. Он был везде: у поленницы, у колодца, на крыльце, в тени за елями, и все эти Тихоны стояли неподвижно и смотрели, и говорил из них один, ближний.

— Пришел, — повторил он. — А шов зажал.

— Не я.

— Один черт. — Ближний Тихон не двигался, и от этого было хуже, чем если бы двигался. — Я его триста лет тянул. Он у меня на треть разошелся. Еще бы день, и все. А ты костылей набил.

— Не я.

— Ты привел того, кто набил, — сказал Тихон. — Я по-твоему считать не умею, да? Я тут умею только считать. Больше нечего.

Он шагнул ближе, и снег под его ногами перестал скрипеть.

— Ну и чего теперь? — спросил он. — Драться будем? Ты меня не возьмешь, и я тебя не возьму. Мы с тобой две дырки. Ты хоть понимаешь, что это значит? Дырка дырку не заткнет. Хоть тыщу лет тут стой.

Родион не ответил.

Он смотрел за спину Тихона, туда, где между избой и колодцем в снегу стояли вешки.

Сначала он принял их за жерди, воткнутые в сугроб.

Их было много. Они шли неровными рядами по всему двору, за избу, между елями, и уходили в лес, и было их так много, что за дальними уже не различался лес.

Он пошел к ним.

— Куда, — сказал Тихон.

Родион шел.

Вблизи вешки оказались людьми.

Они стояли в снегу по колено, одетые кто во что: в кольчугах, в холщовом, в чем-то городском и чужом этому снегу, в тряпье, в добротных цитадельских кафтанах. Глаза у всех были открыты. Никто не двигался.

И все они говорили.

Тихо, вполголоса, каждый свое. Молились. Ругались. Пересказывали дорогу от дома к дому. Пели. Считали.

Родион пошел вдоль рядов, вглядываясь в лица, и понял, что ищет не то. Он не знал, как она выглядит.

Тогда он стал слушать.

Он нашел ее в четвертом ряду от колодца.

Молодая женщина в сером, простоволосая, с обкусанными до крови губами. Она стояла ровно, чуть подавшись вперед, будто прислушивалась к чему-то далекому, и губы у нее двигались:

— …семьсот двенадцать, семьсот тринадцать, семьсот четырнадцать, я не собьюсь, если не сбилась за девять лет, то и сейчас не собьюсь, семьсот пятнадцать…

— Инга, — сказал Родион.

Она не услышала.

— Инга Вельд.

Счет остановился.

Она моргнула. Медленно, как человек, которому это движение приходится вспоминать.

— Это не мое имя, — сказала она. — Мое имя Инга. Вельд это отцовское.

— Я от него.

Она стояла и смотрела на него, и глаза у нее были совершенно ясные, и это было страшнее, чем если бы они были безумные.

— Он приходил каждый год, — сказала она. — В день Шва. Я знала, что он внизу, потому что в этот день бывало теплее. Я не знаю, отчего теплее, но каждый год в один и тот же день делалось теплее, и я решила, что это он. Так можно решить?

— Можно.

— Что он просил передать?

Родион открыл рот и обнаружил, что не может сказать сразу.

— Чтобы ты перестала считать, — сказал он.

Инга долго молчала.

— А если я перестану, я кончусь, — сказала она наконец. — Я потому и считала. Пока считаю, я есть.

— Да, — сказал Родион. — Кончишься.

— И он это понимает?

— Он тридцать один год работал смотрителем, — сказал Родион. — Он все понимает.

Она кивнула.

— Тогда ладно, — сказала Инга и улыбнулась, и у нее треснула нижняя губа. — Знаешь, я досчитала до тысячи примерно четыре тысячи раз. Туда и обратно. Я думала, что придумала хорошее.

— Ты придумала хорошее.

— Скажи ему, что было не больно, — сказала она. — Это неправда, но ты скажи.

И перестала считать.

Она не исчезла, не растаяла и не вспыхнула. Она просто перестала быть где бы то ни было, и на месте, где она стояла, остался ровный снег без ямки.

— Не смей, — сказал Тихон.

Он стоял в конце ряда, и теперь их было не много, а один.

— Не смей их трогать, — сказал он. — Они мои.

— Они люди.

— Они мои! — заорал Тихон, и по всему снежному двору прошла волна, и одна из трех изб сложилась и пропала. — Ты знаешь, сколько я тут один был?! Триста лет! Триста! Я одну зиму крутил, я топор считал, я знаешь сколько раз этот чурбак пересчитал?! А потом они пошли! По одному, по два в год, а после и по десятку! И они говорят! Они говорят, парень! Со мной триста лет никто не говорил, а они говорят!

Он задыхался.

— Я их не мучаю, — сказал он тише. — Я их не звал. Их ваши вбивали. Мне их принесли, а я взял, потому что я тут один, а с ними не один. Вот и вся моя вина. Судить будешь?

Родион смотрел на него.

И вот тут он наконец понял, что означает строчка, которую триста лет читали как загадку.

Тихон не был чудовищем и не был силой. Тихон был человеком, у которого триста лет не было ничего, кроме одной зимы и чужих голосов, и который тянул, рвал и жрал этот мир не потому, что хотел его сожрать, а потому, что искал хоть что-нибудь, чем можно набить пустое.

Его нельзя было заткнуть.

Его можно было только наполнить.

— Тихон, — сказал Родион. — Смотри сюда.

И он открылся.

Не на щель, как в чаше. Настежь, до конца, как один раз на кромке, когда закричал.

И вывернул себя наизнанку.

Кухня.

Три часа ночи, желтый свет над столом, включенная вытяжка, чтобы не разбудить соседей за стеной. Машка сидит на табуретке, поджав ноги, в его растянутой толстовке, ест гречку прямо из кастрюли, потому что тарелки грязные и он их вчера не помыл. На стене календарь с котятами, дурацкий, ее. Ей четырнадцать. Она говорит с набитым ртом, что химичка дура, и он отвечает, что химичка права, и она бросает в него ложку.

Он отдал это все.

Не рассказал. Отдал: с желтым светом, с запахом гречки, с шумом вытяжки, с тем, как липнет к ногам не домытый пол.

И оно ушло из него, как уходит вода из опрокинутого ведра.

Улица Клубная. Асфальт в трещинах, тополя, которые каждый год спиливают под столбы, и они каждый год отрастают. Пятый этаж. Лифт не работает с весны, и это ужасно, и это же хорошо, потому что теперь у него ноги.

Ушло.

Склад в июле. Сорок градусов под крышей, запах гофрокартона и разогретого пластика, сквозняк из ворот, который не спасает. Тележка с плохим левым колесом, и все знают, что она плохая, и все равно берут ее, потому что она стоит ближе. Обед на ящиках. Витя из третьей зоны, который приносил домашние пирожки и никому не давал.

Ушло.

Собака у соседей снизу. Ее звали Пуля, и она была старая, толстая и лаяла только на лифт.

Ушло.

Мать. Как она щурилась без очков и как поджимала губы, когда считала деньги на кухне, и как один раз, когда ему было одиннадцать, они поехали на электричке к тетке и он заснул у нее на плече, и она не стала его будить на своей остановке, и они проехали три лишних.

Ушло.

Остановка. Ноябрьская морось, которая не падала, а висела. Мокрый картонный стакан в двух ладонях. Вкус переваренной гущи. Гудки в трубке. Сорок минут ожидания и мысль о том, что сейчас откроется дверь и он поднимется на пятый этаж и ляжет.

Ушло и это.

Он отдавал долго. Он не знал, что в человеке столько.

И все это время он смотрел на Тихона.

Тихон стоял, запрокинув лицо, и по этому лицу шло что-то, чего Родион не видел ни у кого никогда: человек получал.

Снег вокруг перестал дрожать.

Изба стала одна.

Топор у поленницы ударил один раз, и звук ушел в лес и вернулся честным эхом, и мужик у чурбака выпрямился, вытер лоб рукавом и обернулся.

— Батя, — сказал Тихон.

Он сказал это шепотом.

— Иди, — сказал Родион.

— А ты?

— А я останусь. Мне некуда.

Тихон повернулся к нему.

Он был совершенно обычный парень лет двадцати с небольшим, русая борода в две недели, скуластое лицо, светлые глаза. Он смотрел на Родиона, и в глазах у него стояли слезы, и он их не вытирал.

— Как их зовут? — спросил он. — Тех, что ты мне дал. Я ведь не знаю, как их звать.

Родион попробовал вспомнить.

И не вспомнил.

Он знал, что там была сестра. Он знал, что там была кухня. Слова остались, а за словами не было ничего, вообще ничего, ровная белая пустота, как на снегу там, где стояла Инга.

— Не знаю, — сказал он. — Я тебе и имена отдал.

Тихон закрыл лицо руками.

— Дурак ты, — сказал он глухо. — Ох, дурак.

Потом отнял руки.

— Ладно, — сказал он. — Я их сберегу. Я их триста лет беречь буду, я умею. И ты приходи, я тебе показывать буду.

— Не приду.

— Ну, значит, не придешь, — сказал Тихон. — Тогда прощай.

И пошел к избе.

Он шел по снегу, и снег скрипел под его босыми ногами, и мужик у поленницы стоял и смотрел, как он идет, и не двигался, и потом отбросил топор.

Родион отвернулся, чтобы не смотреть.

Он пошел вдоль рядов.

Их было двести сорок восемь, и он подходил к каждому.

Он не запомнил ни одного лица и почти ни одного слова, потому что делал это долго, а внутри у него было пусто и гулко, как в снятом доме. Он просто останавливался, слушал, и говорил:

— Хватит. Можно перестать.

И они переставали.

Кто-то благодарил. Кто-то не понимал и переспрашивал. Один мальчишка лет шестнадцати спросил, вернут ли ему деньги, которые обещали отдать матери, и Родион сказал, что вернут, и это была вторая неправда, которую он сказал в этом снегу.

Одна женщина отказалась.

Она стояла в дальнем ряду, у самой опушки, и пела колыбельную, ту самую, и когда он сказал ей, что можно перестать, она посмотрела на него и сказала:

— Я еще не допела.

— Хорошо, — сказал Родион и остался стоять рядом, пока она не допела.

Потом она сказала спасибо, и ее не стало.

Двор опустел.

Родион остался один посреди снега, между избой и колодцем, и вокруг стало тихо так, как не бывало ни в чаше, ни на кромке, ни в бараке.

Изба стояла целая и живая, и в окне ее горел желтый свет, и по двору тянуло дымом от печи, и оттуда, изнутри, доносились голоса: мужской, женский и еще один, помоложе.

Он не пошел туда.

Он сел в снег, обхватил колени и стал ждать, что будет.

И тогда пустота вокруг него начала сходиться.

Она сходилась медленно, без боли и без света, как сходится вода над брошенным камнем. Снег таял и не превращался в воду, изба отступала и уменьшалась, ели уходили назад, и все это делалось не страшно, а спокойно, будто гасили свет в комнате, где уже все легли.

Родион закрыл глаза.

Он успел подумать, что надо было спросить у Тихона, как выйти.

А потом его вытолкнуло.

Он пришел в себя от того, что лежал лицом вниз на чем-то теплом и твердом, и это твердое было черная стеклянистая корка, и в нее вдавилась щекой левая половина его лица.

Он пошевелился. Рука работала. Вторая тоже.

Он перевернулся на спину.

Над ним было небо.

Обыкновенное серое небо с рваными облаками, низкое, осеннее, и в нем не было ничего. Ни трещины, ни зарева, ни нитей. Ни звука.

Тишина стояла такая, что слышно было, как сыплется песок с края ближней воронки.

Родион лежал и смотрел вверх, наверное, долго.

Потом сел.

Он был на дне чаши, примерно посередине. Кольчуги на нем не было, куртка прогорела на спине. Меча не было тоже. Кровь на лице засохла коркой и стягивала кожу.

Он полез в нагрудный карман и вынул сложенный вчетверо лист.

Лист был цел, только края обуглились.

Родион развернул его и стал читать.

«Машка. Сестра. Семнадцать лет. Волосы русые, до плеч, всегда собраны резинкой на запястье. Ест гречку из кастрюли. Говорит: ну ты серьезно».

Он прочитал это дважды.

Почерк был его. Буквы были его, он узнавал наклон и то, как заваливается вправо хвост у буквы «у».

А больше ничего не было.

Ни лица, ни голоса, ни кухни, ни того, что вообще значит слово «сестра», кроме словарного смысла. Он читал собственную записку, как читают найденное на улице чужое письмо: с любопытством и без всякого отношения.

Родион аккуратно сложил лист обратно вчетверо и убрал в карман.

Потом поднялся на ноги и пошел в ту сторону, где над краем чаши поднимался дым.