Глава 3. Цена искры

Родион двинулся за Сотым, хотя каждая клетка тела кричала развернуться и бежать прочь. Позади, у кромки лагеря, Старший негромко считал выходящих — равнодушно, как пастух пересчитывает овец перед бойней. Поле перед Разломом было чёрным, выжженным до стеклянной корки, и ноги скользили по ней, как по мокрому граниту.

— Не отставай, — бросил Сотый, не оборачиваясь. — И амулет держи над башкой. Глупостей не делай. Когда я скажу «ложись» — ложись и не дыши.

— Ты про то, о чём говорил? — Родион понизил голос, хотя ветер и вой из Разлома и так заглушали любые слова. — Про то, что забираешь искры?

Сотый шёл легко, почти танцуя между воронками, оставленными щупальцами тьмы. Он усмехнулся, не обернувшись.

— А ты сообразительный, 0999. Это плохо. Сообразительных тут не любят. Сообразительные задают вопросы, а вопросы мешают им умирать в нужном порядке.

Первый клеймёный из их партии — пожилой мужчина с номером 0434 на шее — поскользнулся и упал лицом в чёрную корку. Над ним тут же склонился сгусток тьмы, алый и почти живой. Мужчина вскинул амулет, но поздно — камень в его руке моргнул и погас, как догоревшая спичка.

Крик был коротким. Тьма втянула его в себя, как глоток воды, и на месте падения осталось лишь тёмное пятно, быстро впитывающееся в землю.

Родион замер. Сердце колотилось где-то в горле.

— Он… — выдавил он.

— Отдал искру, — спокойно сказал Сотый. — Он был синий. Мог бы пожить. Но неловкий, споткнулся. Так и бывает: синий, а судьба — как у зелёного. Смотри под ноги.

Родион сглотнул и пошёл дальше. Амулет на его шее то тлел голубым, то мигал тревожным розовым, будто сомневался, стоит ли оставаться с этим человеком. Вокруг, в полумраке, слышались шаги десятков других клеймёных — они шли молча, как тени, у некоторых руки тряслись так, что амулеты звенели на верёвках.

— Сколько нас? — спросил Родион, чтобы не думать о крике.

— Сегодня? Сорок три. Переживут — человек десять, если Разлом в милостивом настроении. А если нет — семеро. Или трое. Тут как повезёт.

Они подошли ближе, и теперь Разлом нависал над ними, огромный, как распахнутая рана. Из алого разрыва тянулись не только щупальца — оттуда доносился звук, похожий на очень далёкий вой множества голосов. Родион поднял взгляд и увидел то, чего не замечал раньше: по краям трещины, как муравьи, копошились люди. Они не просто стояли — они что-то прикручивали к краю Разлома, какие-то металлические скобы, и от каждой скобы вниз шёл тонкий провод, к земле.

— Что они делают? — спросил Родион.

Сотый наконец остановился и посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то странное — не страх, а усталость человека, который видел слишком много.

— Удерживают его. Чтобы он не раскрылся до конца. Каждая скоба — это искра, запечатанная в железо. Если скоб не хватит — Разлом распахнётся шире, и тут все умрут. Не только мы.

— И мы для этого? — Родион сжал амулет. — Чтобы стать скобами?

Родион молчал. Холод в груди разрастался, но теперь это был не страх. Это было понимание.

— А твой способ? — тихо спросил он. — Ты сказал, что не гасишь искру. Забираешь. У кого?

Сотый посмотрел в сторону, где у края зоны поражения стояли упавшие — те, чьи амулеты уже мигали тревожным розовым, предупреждая, что их время на исходе. Он наклонился к Родиону почти вплотную.

— Гляди, — прошептал он, кивком указывая на ближайшего клеймёного — парня лет двадцати, который стоял на коленях, вцепившись в свой амулет обеими руками, и мелко дрожал.

Амулет парня погас. Парень поднял голову — лицо у него было белое, как бумага, а глаза — пустые, отрешённые. Он смотрел на Разлом и, казалось, уже не видел никого вокруг. Тьма вокруг него загустела, потянулась к нему чёрными пальцами.

И тогда Сотый сделал шаг. Один шаг — и оказался рядом. Он не коснулся парня, не сказал ни слова — просто протянул руку, и из груди упавшего, из самой середины его груди, вырвался сгусток голубого света. Парень вздохнул — тихо, почти благодарно — и осел, погас, как свеча. Сотый тут же поднёс сгусток к своему амулету, и камень на его шее вспыхнул ярким, налитым синим, а сам Сотый вздрогнул, будто глотнул обжигающего.

— Видишь? — сказал он, вернувшись к Родиону. Голос его стал гуще, сытнее. — Он всё равно умирал. Я просто забрал то, что иначе сожрал бы Разлом. Не я его убил. Я его обменял. Это разные вещи.

— А если бы он не умирал? — спросил Родион, и в голосе его зазвенел металл.

Сотый долго смотрел на него. Потом улыбнулся — той же голодной улыбкой, что и в лагере.

— Тогда это была бы уже моя искра, а не его. Мне хватает чужих. Пока хватает.

Родион шагнул вперёд. И в этот момент амулет на его шее неожиданно вспыхнул не голубым — багровым. Ярким, как пламя, которое он однажды, ещё в своём мире, видел в костре, разведённом под дождём, — оно горело, даже когда его тушили.

Сотый остановился. Обернулся. И впервые за всё время на его лице появилось настоящее, живое удивление.

— Багровая, — сказал он. — Ну надо же. А мне говорили, что таких больше не бывает.