Глава 9. Долг «Пепла»

В кормовом отсеке пахло краской.

Сельма Крейн сидела на снарядном ящике посреди отсека, положив руки на колени. Белый бронескафандр был на ней, шлем лежал рядом, эфирный клинок висел на бедре погашенный. У ее ног стоял баллон с краской и валялся смятый брезент.

Она была одна.

— Дверь оставь открытой, — сказала она. — Так честнее.

Рэйн остановился в проеме. Лара за его спиной вжалась в переборку коридора, и он знал, что ствол у нее уже поднят.

— Сколько тебя ждет снаружи?

— Никого. Я пришла на капсуле. «Довод» стоит в двух часах хода за поясом и получил приказ не входить в провал ни при каких обстоятельствах. — Сельма чуть развела руки. — Тебе никто не мешает меня убить. Я даже думаю, что ты попробуешь.

— Зачем тогда пришла?

— Затем, что разговаривать через прицел неудобно, а нам с тобой надо разговаривать. — Она посмотрела мимо него, в коридор. — Восс, зайди. Ты все равно слышишь, а стоять в холодном коридоре неприятно.

Лара зашла и встала слева, у стены, не опуская ствола.

— Я начну с плохого, — сказала Сельма. — Сигнал послала я. Пепельный ключ у меня. Приманку в мертвый эфир бросила я, вектор без длины дала я, и на «Гелиос» ты пришел потому, что я одиннадцать лет ждала, когда кто-нибудь на него придет. Все, в чем ты меня подозреваешь, правда, и не надо тратить время на разоблачения.

— Дальше, — сказал Рэйн.

— Дальше история, которую ты уже знаешь наполовину. — Она говорила ровно, как читают протокол. — В ночь, когда сожгли Орден, магистр Вейл дал мне ключ и сорок одного ребенка и отправил вниз, к нижним шлюзам. Я знала дорогу. Я была уверена, что проведу.

Она замолчала на секунду.

— Нас взяли у третьего поста. Меня допрашивали одиннадцать часов. На третьем часу я еще держалась. Потом мне показали, что бывает с четырехлетним человеком, если взрослый рядом упрямится. Я отдала им дорогу к нижним шлюзам. Потом отдала все остальное. Потом мне выжгли дар через висок, и это, Корвус, была самая приятная часть той ночи, потому что после нее я перестала слышать, как они кричат.

В отсеке было очень тихо.

— Я не прошу верить и не прошу жалеть, — сказала Сельма. — Я говорю это тебе один раз, чтобы ты понимал, с кем имеешь дело, и больше к этому не вернусь.

— Ты пошла к ним служить.

— Я пошла к ним служить и служила двенадцать лет хорошо. — Она подняла глаза. — Знаешь, почему? Потому что в ту ночь я поняла простую вещь, которую вы в вашем Ордене отказывались понимать двести лет. Сила не бывает ничья. Она всегда у кого-то в руках, и этот кто-то всегда человек. Ваши держали ее и вскрыли шов. Наши отобрали и стали пить. Разница между вами не в том, кто добрее. Разница в том, кто первым дотянулся.

— И что ты предлагаешь?

— Закрыть, — сказала Сельма Крейн.

Она встала.

— Не отобрать, не поделить и не поставить под контроль. Закрыть насовсем. Колыбель это дверь, Корвус. Через нее все и пришло. Я одиннадцать лет собирала по крохам все, что о ней известно, и я знаю, что дверь можно закрыть с этой стороны, если у тебя есть живой якорь и достаточно тоннажа рядом. Якорь это ты. Тоннаж я привезу.

Рэйн смотрел на нее.

— Ты хочешь убить Исток.

— Я хочу, чтобы завтра ни один человек в галактике не мог сжечь семь систем и ни один не мог зажечь их обратно, — сказала она. — Да. Я хочу убить его совсем. Тогда все просто. Тогда лампы гаснут, и люди учатся жечь керосин, и никто больше не спрашивает у меня, где солнце.

Слева от Рэйна Лара медленно опустила ствол на ладонь ниже.

Он заметил это краем глаза, и внутри у него что-то оборвалось.

— Восс, — сказала Сельма, не отводя от него взгляда. — Ты ведь понимаешь, что я права.

— Я понимаю, что вы говорите то, что я думаю уже двенадцать лет, — сказала Лара очень ровно. — Это не одно и то же.

— А по-моему, одно.

— По-вашему, у третьего поста тоже было одно.

Сельма приняла это, не моргнув.

— Заслужила, — сказала она. — Корвус, решай. Я не буду тебя обманывать: тебя все равно привезут к этой двери, живым или в кандалах, потому что кроме тебя ее открыть некому и потому что флот уже вышел. Разница только в том, будешь ли ты при этом понимать, что делаешь.

— Один вопрос, — сказал Рэйн. — Ты знаешь, на чем ходит твой флот?

Сельма не отвела глаз.

— На выпитом, — сказала она. — Знаю двенадцать лет. Первую опечатанную бочку я принимала лично, на четвертом году службы, и потом три ночи не спала, пока не посчитала, сколько их приходит в месяц.

— И гаснущие системы это вы.

— Это мы, — сказала она. — Не Орден, не шов, не проклятие. Мы. Восемь систем за два года, и еще четырнадцать в очереди, и всякий раз, когда я поднимаю гарпун, я трачу чей-то будущий рассвет. Ты думал, я этого не понимаю? Я этим живу.

— И ты все равно с ними.

— Я поэтому с ними. — Сельма подняла подбородок. — Слушай внимательно, Корвус, я объясню один раз. Флот придет к Колыбели и начнет пить, потому что претор Валис умеет только пить, и он выпьет все, до чего дотянется. Это меня устраивает. Чем меньше останется за дверью к тому моменту, когда мы ее закроем, тем крепче она закроется и тем меньше просочится назад. Я не спасаю Исток от Конклава. Я использую Конклав, чтобы вычерпать его до дна, а потом захлопнуть пустое.

Лара за плечом у Рэйна медленно, очень медленно, снова подняла ствол.

— А те системы, которые в очереди, — сказала она.

— Погаснут, — ответила Сельма Крейн. — Четырнадцать штук. Я считала. Я считала их поименно, Восс, я знаю, сколько там людей и сколько из них дети. И я все равно считаю, что это дешевле, чем оставить дверь открытой еще на двести лет.

— А если я скажу нет?

— Тогда я тебя возьму.

— Одна?

— Одна, — сказала Сельма и сделала полшага в сторону.

Рэйн увидел растяжку слишком поздно.

Она шла поперек отсека на уровне колена, тонкая, серая, натянутая между двумя скобами еще до его прихода, и вела к короткому эфирному гарпуну, вмонтированному в переборку и накрытому тем самым брезентом.

Гарпун ударил в упор.

Он не попал в Рэйна, он в него и не целился: заряд лег в палубу под ногами и растекся сеткой белых молний по всему отсеку. Якорь на предплечье погас мгновенно, как задутая свеча. Рука до плеча стала чужой.

Лара выстрелила, но Сельма уже двигалась.

Она двигалась быстро и очень экономно, без единого лишнего жеста, как двигаются люди, которых учили брать живьем. Первым ударом она снесла ствол в сторону, вторым локтем ушла под руку и опрокинула Лару на ящики, третьим шагом оказалась вплотную к Рэйну.

Он попробовал ударить. Она отвела удар предплечьем, взяла его за горло и повела спиной на переборку.

— Не дергайся, — сказала она ему в лицо. — Ты сейчас никто, у тебя железо сухое, а я двенадцать лет только этим и занималась.

Рэйн хрипел и не мог вдохнуть.

И тогда он взял из воздуха.

Он не собирался. Он даже не решал: тело сделало это само, потому что тело не хочет умирать и не спрашивает разрешения. Разломный эфир стоял вокруг густой и теплый, брать его было легче, чем дышать, и Рэйн зачерпнул сразу, широко, обеими руками, как хватают воду тонущие.

Отсек побелел.

Переборку за его спиной выгнуло наружу пузырем. Ящики разметало и вбило в углы. Сельму Крейн оторвало от него и швырнуло через весь отсек, и она ударилась о дальнюю стену и сползла на палубу, и белый нагрудник у нее пошел трещиной.

Рэйн стоял на четвереньках и хватал ртом воздух.

Он был цел. Он даже не обжегся. Он вообще ничего не почувствовал, и вот это было самое страшное.

За одиннадцать лет он привык к простой честности своего ремесла: берешь силу, платишь мясом. Хочешь больше, плати больше. Ожог на предплечье был счетом, который выписывали сразу и предъявляли на месте, и в этом было что-то надежное. Здесь счета не выписывали. Здесь брали молча, из кармана, пока ты занят, и ты выходил из отсека легким, довольным и на человека меньше, чем вошел.

Теперь он понимал, как семеро на этом корабле продержались двадцать два месяца. Не потому, что были героями. Просто ничего не болело.

— Рэйн! — Лара уже была рядом, подхватывала под мышки, тянула к двери. — Уходим, уходим, вставай!

— Погоди.

— Что?

— Погоди. — Он держался за ее рукав и смотрел в пустоту. — Спроси меня что-нибудь.

— Кого мы только что слушали в рубке?

— Магистра Ольгерда Вейла.

— Кто он тебе?

— Наставник. Он вырезал мне руку, когда мне было пятнадцать. Он сидел рядом две недели и рассказывал, из чего делают звезды. — Рэйн говорил быстро, проверяя себя на ходу, и голос у него сел. — Лара, я не помню его лица.

Она замерла.

— Я помню голос. Помню бороду, потому что мне сказали, что борода. Помню, как он ходил. — Он поднял на нее глаза. — А лица нет. Там гладко.

Сельма зашевелилась у дальней стены.

Лара рванула его за воротник и потащила в коридор, и они побежали, и позади них в кормовом отсеке лязгнуло: майор Крейн поднималась на ноги, придерживая треснувший нагрудник.

Они успели до рубки, когда впереди, у самого шлюзового тамбура, встал наглухо перекрытый люк.

Сельма закрыла его снаружи еще на входе. Аварийный привод был перебит.

— Замок, — сказала Лара. — Открывай.

— Не могу. Гарпун сжег проводимость, у меня железо не работает еще минут пять. — Рэйн лупил кулаком по кожуху. — А из воздуха я не возьму. Ты сама сказала.

Сзади по коридору уже шли шаги.

Лара стояла две секунды. Потом сдернула с пояса синий накопитель.

— Стой, — сказал Рэйн. Он понял быстрее, чем она успела шагнуть. — Лара, стой. Это твои двенадцать лет.

— Это батарейка.

— Это все, что у тебя есть. Все сводки, все первичные, все, ради чего ты сорвала петлицы. Другой копии нет ни у кого в галактике.

— Я знаю, что там лежит, — сказала Лара Восс. — Я помню наизусть, я двенадцать лет это читала. А тебя я наизусть не помню.

Она ударила кристаллом о край распределительного щита, вскрыла и вогнала его целиком в разъем корабельного контура.

«Пепел» проснулся весь.

Синий свет пошел по жилам от щита во все стороны, до самого горба на спине корабля, и старый эфирный узел, одиннадцать лет державший корабль на одной точке, взял чужую силу и выдохнул ее наружу единственным способом, который знал.

Он ударил импульсом.

Люк вырвало из пазов вместе с рамой. Коридор за спиной залило белым, и шаги в нем оборвались. Рэйн успел заметить, как по всем стенам разом, поверх черных надписей, побежал свет, и как в рубке на секунду вспыхнули и погасли все приборы.

Потом стало тихо и темно, и в этой тишине они добежали до шлюза и перевалились на гончую.

Лара увела корабль из провала, не оглядываясь, на полной тяге.

Рэйн сидел в правом кресле, держал перед собой кристалл-пластину с числами и не смотрел на нее.

— Он передал, — сказал он.

— Что?

— Горб. Это не орудие, Лара. Это узел связи, других он не умеет. Он взял твой накопитель и выкрикнул наружу все, что в нем было, вместе со всем, что лежало у него в сердечнике. — Рэйн наконец поднял голову. — Он прокричал длину. Открытым текстом. На весь третий сектор.

Лара медленно откинулась в кресле.

— И капсула майора это записала.

— И капсула майора это записала.

За кормой, в глубине провала, «Пепел» остался стоять там же, где стоял одиннадцать лет: черный, тихий, с семью именами на переборках. Перед самым уходом Рэйн задержался на минуту у стены в кубрике и горелым концом провода приписал под последним столбцом восьмое имя, свое, и рядом одно слово: «ПРИЛЕТЕЛ».

Через сорок минут корма гончей поймала отметку.

Капсула Сельмы Крейн вышла из провала на два часа раньше их и уже стыковалась с «Доводом». Фрегат принял ее на ходу, не гася скорости, и сразу лег на новый курс, разгоняясь так, как разгоняются, когда экономить незачем.

А потом Лара расширила развертку, и обе они увидели, откуда «Довод» получит компанию.

Из-за тусклого красного уголька, который когда-то был солнцем Гейты, из его длинной мертвой тени, один за другим выходили корпуса.

Рэйн считал вслух и сбился на девятом.

Их было одиннадцать, все крупнее фрегата, и головной был такой, что заслонял собой уголек целиком.