Глава 13. Последний маг среди звезд

Капсула вошла в пролом на химии, жестко, боком, и проехала по полу зала, срывая жилы.

Лара успела дотащить Рэйна до стены и загородить собой, и в этой позе они и остались: он на полу, спиной к перламутру, она перед ним на одном колене, с пустым пистолетом в левой руке.

Створка откинулась.

Первым вышел штурмовик в тяжелой броне. Вторым второй. Третьим, придерживаясь за край люка, спустился немолодой человек в сером кителе без единого знака различия, с длинным сухим лицом и глубокими залысинами.

Претор Одо Валис оглядел зал.

Он посмотрел на разбитую капсулу Сельмы, на сорванные жилы, на осевший столб света в колодце, на пустое возвышение, где не было уже ни старика, ни пламени, а был ровный, спокойный, медленно пульсирующий свет.

— Все, — сказал он ровно. — Двадцать лет.

Он повернулся к Рэйну.

— Ты хоть понимаешь, что ты сделал? У меня двенадцать бортов. У меня четыре тысячи человек без хода, без тепла и без связи в трех неделях от ближайшего жилья. У меня в трюмах пусто. Мы теперь не флот, мы двенадцать железных гробов, и все потому, что падальщику с оплавленной рукой захотелось быть героем.

— Я вернул чужое, — сказал Рэйн.

— Ты убил инфраструктуру, — сказал Валис. — Ты хоть представляешь, сколько станций и колоний висит на нашем эфире? Больницы, купола, обогрев на пограничных мирах. Кто теперь будет их греть? Твое сердце? Оно будет греть их двести лет и ни разу не приедет по вызову.

— Мы качали не эфир, а свет из чужих окон, — сказала Лара.

— Мы качали то, что лежало, — сказал претор. — И грели этим людей. А вы двое сейчас очень довольны собой, потому что вам объяснили красивое.

Он сделал шаг вперед и сказал буднично:

— Возьмите обоих. Мага живым, вторую как получится.

Первый штурмовик поднял карабин.

Лара встала.

Она сделала одно движение: подняла правую руку ладонью вперед, и над предплечьем у нее зажглось маленькое живое стекло. Ствол карабина накалился докрасна за полторы секунды, и штурмовик с воплем отбросил оружие и стал сдирать перчатку.

Больше она ничего не смогла.

Свет в стекле мигнул и погас, Лара качнулась, и Рэйн еле успел подставить плечо. Она осела рядом с ним на пол, и из носа у нее опять пошла кровь.

— Все, — прошептала она. — Больше не умею. Прости.

Второй штурмовик поднял карабин.

Он держал его ровно, и с трех шагов промахнуться было невозможно, и Рэйн, у которого не осталось ни магии, ни левой руки, ни единой мысли, просто смотрел в этот ствол и думал, что вышло довольно быстро.

Штурмовик не выстрелил.

Он стоял и держал их на прицеле, и через несколько секунд сказал в шлем, глухо, не оборачиваясь:

— Претор. Я слышал майора Крейн.

— Что?

— Общий канал, четырнадцать минут назад. Ее слышали все. Все двенадцать бортов, все посты, все капсулы. — Голос у него был очень молодой. — Она назвала цифры. Восемь систем. Она сказала, что это ваш голос.

— Солдат, вы понимаете, что вы сейчас делаете?

— Я понимаю, что у нас четыре тысячи человек без хода, — сказал штурмовик. — И я понимаю, что каждый из них тоже это слышал. Первый, опусти руки.

Первый штурмовик, баюкая обожженную ладонь, медленно поднял их обе.

Претор Одо Валис постоял еще немного.

Он был неглупый человек и все понял, кажется, раньше самих штурмовиков. Он развернулся и пошел обратно к капсуле, и, уже поднимаясь на створку, сказал через плечо, никому конкретно:

— Через двадцать лет вы будете сидеть в темноте и вспоминать меня добрым словом.

— Может быть, — сказал Рэйн.

Помощь пришла на девятые сутки, и пришла она не от Конклава.

Первым к мертвому кольцу приполз буксир Перевязи, за ним трое падальщиков на списанных баржах, потом еще одиннадцать бортов со всего пояса. Слухи в этих местах ходят быстрее любых курьеров, а слух был такой, что у мертвой звезды бесплатно стоит двенадцать целых корпусов флота инквизиции.

Они пришли за железом, а получили четыре тысячи человек.

Бран Кетта, приехавший на четвертом борту, обошел «Длань» изнутри, поцокал языком, оценил барабаны, ощупал оплетку и заявил, что снимать это все будет два года и что он, пожалуй, переедет. Потом нашел Рэйна в лазарете буксира и долго молча смотрел на его руку.

— Восемьдесят тысяч за живого, — сказал он наконец. — Вон, объявление на стене висит. Никто не снял еще.

— Снимут.

— Снимут, — согласился Бран. — Знаешь, что обидно? Я тебе двадцать лет назад говорил, что ты плохо кончишь.

— Ты говорил, что я плохо кончу с медью.

— Ну, — сказал старик, — про медь я был не прав.

Через сорок суток они впервые вернулись на «Гелиос-девять».

Станция не изменилась. Мертвая, промерзшая, чистая, с ползущими тенями по стенам и подпалинами в форме раскрытых ладоней. Ангар, который Рэйн обрушил, так и лежал сложенным внутрь себя.

Простенок у поворота второго яруса был цел.

Рэйн снял перчатку и потрогал царапины голыми пальцами. Тридцать с лишним имен, кривых, торопливых, процарапанных мальчишками, которым за это полагалось наказание. Тей. Морра. Дасс.

Тей подписалась так в девять лет, и так ее звали, пока она не выросла в Тею, и на «Пепле» над ее койкой было написано уже полное имя, крупными аккуратными буквами, чтобы утром можно было поздороваться.

Он достал нож Гвен Тайе.

Он не стал ничего дописывать к их именам, потому что имена были на месте и ничего к ним не требовалось. Он нацарапал ниже, в пустоте, там, где кончались все строчки, три новых:

ГВЕН ТАЙЕ. ОЛЬГЕРД ВЕЙЛ. СЕЛЬМА КРЕЙН.

Последнее он выводил дольше всего.

— Ее возненавидят, — сказала Лара за спиной. — Года через три, когда все успокоится. Скажут: инквизитор, ловчая когорта, сорок один ребенок. Это будет правда.

— Это будет половина правды.

— Половина правды всегда громче целой. — Лара подошла и посмотрела на стену. — Оставь. Пусть висит рядом с ними. Кто-нибудь однажды спросит, почему она тут.

Руку ему дорезали на Перевязи.

Спекшийся ком меди и стекла вынули вместе с четвертью предплечья, и теперь у Рэйна была рука, которая держала, но не сжимала, и три пальца, которые не разгибались до конца. Он приноровился за месяц. Падальщику много не надо: главное, чтобы держала.

Магии не было.

Он проверял каждое утро, по привычке, как трогают языком выпавший зуб. Ложился, закрывал глаза и тянулся туда, где всю жизнь шумело.

Там было тихо.

Не пусто, как под заслонкой, когда море за стеной и ты знаешь, что оно есть. Просто тихо. Он больше не слышал корабль. Он не чувствовал переборку под ладонью и не знал, где в стене идет кабель. Первую неделю он не мог заснуть, вторую злился, на третьей поймал себя на том, что не проверял два дня подряд, и вот тогда ему стало по-настоящему страшно.

— Привыкнешь, — сказала Лара.

— Ты двенадцать лет ходила со скобой и не привыкла.

— Я не привыкла, потому что мне ее поставили. — Она пожала плечами. — А ты свою отдал. Это разные вещи, поверь человеку, у которого было и то и другое.

Сводки начали приходить на второй месяц.

Ольма затеплела первой. Фон пошел вверх на четыре процента за три недели, купола перестали трещать по ночам, и в первой же сводке шел отдельный абзац про то, что у детей в приютах на южном континенте прекратилась зимняя сыпь.

Потом отозвались Гейта и Соур.

Тайрен молчал. Ольгерд говорил про десять лет, и, судя по цифрам, десять было еще оптимистично. Лара читала эти сводки все до одной и не пропускала ни строчки.

На Перевязи выправились лампы.

Это заметили не сразу и не сразу поверили. Потом торговец из седьмого ряда, тот самый, что возил свежий свет с Марева, снизил цену вчетверо, а через неделю ушел с рынка совсем, потому что колбы перестали выдыхаться и покупать их стало незачем.

Запись майора Крейн разошлась по всем приемникам сектора за девять суток, а потом ее уже никто не мог остановить.

Конклав раскололся надвое к концу третьего месяца. Претора Валиса судили свои же, судили долго и, по общему мнению, недостаточно. Третья ловчая когорта расформирована. Инквизицию не отменили: ее переименовали, что в таких случаях делают всегда.

— Двенадцать лет я собирала доказательства, — сказала Лара как-то вечером. — Все сводки, все первичные, все, что смогла вынести. Оно лежало в кристалле, и я берегла его больше, чем себя.

— И ты сожгла его на дверном замке.

— Я сожгла его на дверном замке, — согласилась она. — А правду в итоге сказала женщина, которую я собиралась пристрелить, за четыре минуты, на открытом канале, влетая на болванку. Вот и вся моя архивная работа.

Жилу памяти Ольгерда они не отдали никому.

Лара переписала ее содержимое на бумагу, слово в слово, и бумаг вышло восемнадцать листов, а саму катушку положила в первый же узел, который они с Рэйном перевернули обратно.

Узлов было сто девяносто четыре.

Она составила список за неделю: все станции Ордена, все опорные точки, все «выжженные» после войны объекты, которые на самом деле не выжгли, а развернули на откачку. Сто девяносто четыре точки по всей обитаемой части, и на каждой стоит железо, которое надо повернуть в другую сторону.

— Это работа лет на десять, — сказала Лара.

— На пятнадцать, — сказал Рэйн. — Ты половину этих координат не найдешь по картам, там половина не там, где написано.

— А ты найдешь?

— Я на семидесяти из них ковырялся лично.

Так у него и появилось место.

Магом он больше не был. Зато он был единственным человеком в галактике, который знал, где на самом деле стоят мертвые станции Пепельного ордена, как в них заходить, где у них резервные жилы и какая переборка на «Тавре-четыре» отваливается, если по ней стукнуть.

А Лара умела повернуть узел. Плохо, медленно, с кровью из носа, каждый раз ложась потом на сутки. Она злилась на себя так, что Рэйн однажды не выдержал и сказал ей, что в Ордене на такое отводили пятьдесят лет учебы и что она идет с опережением на сорок девять.

— Не подлизывайся.

— Я констатирую.

— Ты подлизываешься и констатируешь.

Восемьдесят первый узел стоял как раз на «Гелиосе-девять», и в конце пятого месяца они прилетели туда снова.

Рэйн привел ее к бывшему узлу связи по памяти: лестница на второй ярус, столовая, простенок с именами, поворот. Приемная гребенка на внешней стороне переборки была на месте. Резервная нитка питания к аварийному накопителю, за которой поленился лезть какой-то мародер одиннадцать лет назад, тоже.

Лара работала три часа. Рэйн держал ей свет и подавал инструмент, и это было все, чем он мог помочь, и этого хватало.

Когда узел встал на приток, гребенка тихо загудела.

— Готово, — сказала Лара, села прямо на палубу и запрокинула голову. — Восемьдесят один.

— Сто тринадцать осталось.

— Не считай вслух, я тебя умоляю.

Рэйн подошел к гребенке и постоял, положив на нее ладонь.

Он ничего не почувствовал. Он знал, что там сейчас идет: тонкая, ровная струйка обратно в русло, первая за одиннадцать лет. Он знал это головой, потому что видел приборы, и не знал больше ничем.

Он взял с пола обрезок медной шины, приложил к контактной пластине и стукнул.

Три раза. Пауза. Два. Пауза. Один.

Пепельный ключ ушел в эфир и пошел дальше, через мертвую станцию, за пояс обломков, в темноту, где уже одиннадцать лет никто не отвечал.

Он не звал никого. Ему некого было звать: он знал имена всех, кто мог бы ответить, и все они были мертвы, и он один остался стоять тут с куском медной шины в неразгибающихся пальцах.

Он стучал просто потому, что узел снова работал.

За переборкой, в соседнем отсеке, где Лара собирала инструмент, кто-то поднял что-то железное и стукнул по трубе.

Три раза. Пауза. Два. Пауза. Один.

Рэйн Корвус опустил шину, положил ладонь обратно на гребенку и долго стоял в темноте разгерметизированного коридора, чувствуя сквозь перчатку, как она гудит.

Потом он пошел собираться. До следующего узла было шесть суток хода.