Глава 3. Инквизитор

Удар о бок станции выбил из него воздух вместе со всеми мыслями.

Рэйн скользнул по обшивке, обдирая наплечник, зацепился ногой за скобу и провалился в пролом внешнего кольца головой вперед. Его протащило по коридору первого яруса и приложило спиной о переборку, и там он остался лежать, глядя в потолок и пытаясь вспомнить, как дышат.

Эфира не было.

Не так, как бывает при закрытой заслонке, когда мир просто тише. Совсем не было. Там, где четверть часа назад плескалось море, теперь стояла глухая, звенящая пустота, и якорь на предплечье был в ней куском холодного железа. Эфирная сеть с фрегата разрядилась по всей ближней зоне и выжгла проводимость на добрых пять минут вокруг.

Пять минут. Он посчитал в уме и понял, что штурмовикам этого хватит с запасом.

Рэйн перекатился на живот и пополз.

Левая рука не слушалась совсем, поэтому он греб правой и отталкивался ногами, и в мертвой невесомости это выходило неожиданно быстро. Позади, в проломе, уже плясали лучи фонарей. Голосов не было: штурмовики Конклава не разговаривают в эфире, у них шлемы связаны нитью, и переговариваются они щелчками, коротко, экономно.

Щелк. Щелк-щелк. Развернулись веером.

Он знал эту станцию лучше любого из них, и это было единственное, что у него оставалось. Рэйн ушел в служебный лаз за панелью столовой, протиснулся между промерзшими трубами водовода и вывалился с другой стороны, в шахте грузового подъемника. Дальше вниз, мимо второго яруса, мимо третьего, туда, где под брюхом станции открывалась пасть главного ангара.

Ангар был огромный и промерзший насквозь. Когда-то здесь стояли челноки Ордена, восемнадцать штук, и мальчишки-послушники бегали между ними с ветошью, начищая обтекатели до блеска. Теперь тут плавал мусор и торчали остовы разобранных машин, а сквозь дыры в своде били косые лучи звездного света, и в этих лучах медленно поворачивалась пыль.

Рэйн укрылся за корпусом мертвого челнока и прижался лбом к холодному металлу, считая. Одна минута. Две. Проводимость возвращалась медленно, как чувствительность в отсиженной ноге: сначала покалывание, потом слабое, неуверенное шевеление в якоре.

Пока возвращалась проводимость, он успел рассмотреть свою левую руку как следует. Перчатку под локтем распороло, ткань спеклась с кожей, и из-под края якорной пластины медленно, толчками, выходила кровь. В невесомости она не капала, а собиралась в дрожащий темный шар и висела у запястья, покачиваясь. Рэйн смотрел на этот шар и думал совершенно посторонним куском головы: одиннадцать лет он берег себя, как берегут последнюю спичку, а истратил все за полтора часа.

Магнитные шаги он услышал раньше, чем увидел свет.

Они вошли с двух сторон разом, восемь фигур в тяжелой броне, и рассыпались по ангару грамотно, перекрывая выходы. А впереди всех, не таясь и не пригибаясь, шла девятая.

Женщина в белом бронескафандре остановилась ровно посреди ангара, там, где скрещивались лучи. На нагруднике у нее была черная раскрытая ладонь. В руке она держала не гарпун и не карабин, а простой эфирный клинок, погашенный, темный, опущенный к палубе.

Рэйн смотрел на нее из-за обтекателя и не сразу понял, что именно ему не нравится.

Потом понял. Она встала не просто посреди ангара. Она встала на клепаный круг у второй колонны, туда, куда двадцать лет подряд становился дежурный наставник, когда принимал у послушников утреннее построение. Круг был неприметный, обычный технический шов, и знать про него могли человек двести, из которых сто девяносто девять были мертвы.

Она подняла руки к шлему и сняла его.

Лицо оказалось молодое и очень усталое. Короткая стрижка, обветренная кожа, а у левого виска седая прядь, широкая, в два пальца, слишком ранняя для ее лет. Волосы вокруг пряди росли неровно, будто когда-то давно этот участок головы выжгли и он зарос кое-как.

— Меня зовут майор Сельма Крейн, — сказала она негромко, но акустика мертвого ангара разнесла ее слова по всем углам. — Инквизиция Конклава, третья ловчая когорта. Я знаю, что ты меня слышишь.

Рэйн не шевелился.

— Ты вскрыл сигнал полтора часа назад, — продолжала она. — Значит, ты прочел имя. Колыбель. И значит, разговаривать нам есть о чем.

Она пошла вдоль ряда мертвых челноков, неторопливо, заложив руки за спину, и клинок покачивался у ее бедра.

— Ты думаешь, я враг. Одиннадцать лет назад ты был бы прав. — Она остановилась, тронула носком ботинка чей-то оплавленный шлем, плававший над палубой, и отправила его дальше. — Тогда мы жгли вас за Разлом. Ваш Орден полез туда, куда лезть было нельзя, и вскрыл шов. Семь систем погасли за девять суток. Тайрен. Ольма. Гейта. Дальше не помню по порядку, помню только число: миллиард сто миллионов человек. Их не убило взрывом, понимаешь? Их просто выпило. Свет ушел, и они замерзли в темноте, все, кто не успел сесть на корабль.

Она снова тронулась с места.

— За это мы вас и жгли. И, если хочешь знать мое мнение, тогда это было справедливо.

Рэйн закрыл глаза. Он видел эти сводки. Он читал списки, пока прятался на первой попавшейся барже. Он одиннадцать лет не мог придумать, что на такое отвечают.

— А теперь скажу, зачем я здесь. — Голос Сельмы изменился, из него ушла ровная казенная гладкость. — Звезды гаснут снова, маг. Пограничные системы, одна за другой, восьмая за последние два года. Они не взрываются. Они тускнеют, будто кто-то потихоньку убавляет фитиль. Сначала гибнет урожай, потом дети перестают расти, потом уходит тепло. И это не Разлом. Разлом был громкий. А это тихо, и потому никто ничего не может доказать.

— Год назад я снимала людей с Ольмы, — сказала она. — Последняя волна, в основном дети, у кого родня на большой земле. Их выносили в одеялах, потому что скафандров на всех не хватало. Один мальчишка спросил меня, где солнце. Не «что случилось», не «мы умрем», а именно так: тетя, а где солнце. Я ему соврала. Сказала, что за облаками. На Ольме нет облаков, там купола, но он был маленький и поверил.

Она остановилась и повернулась кругом, обшаривая взглядом тени.

— Исток уходит из галактики. Оказалось, что удерживать его умели только вы. Мы сожгли единственных пожарных, а дом все равно горит. Ты понимаешь, каково мне это выговаривать вслух?

Рэйн понимал, и это было хуже всего.

Потому что якорь у него на руке уже полгода как ныл иначе. Тоньше. Раньше, когда он тянулся к Истоку, это было как опустить ведро в колодец: тяжело, глубоко, надежно. Теперь ведро стало доставать до дна. Он списывал это на старость машины, на изношенные провода, на что угодно. Ему очень не хотелось думать, что мельчает само море.

— Допустим, — сказал он.

Голос его пошел эхом от всех переборок разом, и штурмовики завертели стволами, не понимая, куда бить.

— Допустим, я поверил. Что тогда в Колыбели?

— Первый Исток. — Сельма подняла лицо к пробитому своду. — То место, где он вошел в нашу галактику. Ваш Орден прятал его от Конклава двести лет. Конклав искал двадцать. А теперь оттуда идет сигнал, шифрованный ключом, который знали только вы, и зовет он именно тебя. — Она помолчала. — Подумай сам, Корвус. Либо там ловушка. Либо там кто-то, кого ты давно похоронил. Третьего не бывает.

— И тебе нужен я.

— Мне нужен живой якорь, — сказала она просто. — Колыбель не откроется ни солдату, ни прибору. Ей нужна рука, которую она узнает. Ты последний в галактике человек с такой рукой. Я не собираюсь тебя жечь. Я собираюсь тебя туда довезти, и если для этого мне придется таскать тебя в кандалах и кормить с ложки, я буду таскать и кормить.

Она была уже совсем близко к его челноку. Еще шаг, и двое штурмовиков заходили ему в спину, к развалу разобранных машин, и коридор отхода закрывался.

Рэйн выбрал.

Он не мог драться с девятью. Он даже с одной сейчас не мог драться: левая рука висела, а якорь только-только начал отходить и брал не больше трети обычного. Но ему и не нужно было драться. Ему нужно было пятнадцать секунд.

Он выкатился из-за челнока, и в тот же миг ангар взорвался светом фонарей и криком щелчков.

Рэйн не бил в людей.

Он вбил жезл в силовую жилу под палубой, единственную во всем ангаре, которая еще хранила остаточный заряд, и выпустил в нее все, что успел набрать. Якорь взвыл так, что заглушил сирены. Провода полыхнули добела, ожог на предплечье лопнул, и по перчатке потекло горячее.

Он ударил в свод.

Промерзшие балки над ангаром застонали. Одна лопнула, за ней другая, и вниз, в невесомости, медленно и неотвратимо, поехала лавина мертвого металла: секции обшивки, фермы, вмерзшие в них челноки. Штурмовики бросились врассыпную. Между Рэйном и инквизицией встала стена из тонн железа, оседающая беззвучно и потому особенно жутко.

Он уже летел прочь, к дальнему шлюзу, отталкиваясь от стен здоровой рукой. За спиной обвал догнал сам себя: одна из секций свода задела ферму, ферма сложилась, и весь ангар, где он мальчишкой начищал обтекатели ветошью, схлопнулся внутрь себя, как хлопает ладонь. Простенок с нацарапанными именами был двумя ярусами выше и остался цел. Рэйн отчего-то подумал именно об этом.

— Корвус! — Голос Сельмы догнал его сквозь грохот, и в нем не было ни злости, ни торжества. Было почти отчаяние. — Ты не понимаешь, что делаешь! Колыбель тебя убьет! Ты даже не знаешь, кто тебя туда зовет!

— В том и дело, — сказал он себе, задраивая люк шлюза. — Не знаю. Потому и лечу.

«Сорока» стояла на магнитах там же, где он ее оставил. Рэйн ввалился в кабину, ударил ладонью по стартовому пятну, и катер оторвался от станции, разворачиваясь носом к поясу обломков.

Он успел пройти четыре километра.

Потом сзади, из-за края «Гелиоса», вышел фрегат, и обзорный экран залило белым. Первый залп прошел выше. Второй снес «Сороке» всю корму вместе с двигателем, и катер завертело.

Рэйн вжался в кресло, глядя, как по кабине бежит трещина. Кислород уходил с тонким свистом. Пульт умер. Правая рука работала, левая нет, и до ближайшего живого корпуса было четыре километра пустоты, которые он не смог бы пройти даже здоровым.

Он успел подумать, что все это было довольно глупо и очень быстро.

А потом кабину накрыла тень.

Гончая подошла снизу, вплотную, брюхом к брюху, и по разбитой обшивке «Сороки» заскрежетал стыковочный воротник. Аварийный люк открылся сам. В проеме, вцепившись одной рукой в поручень, а другой протягивая ему конец троса, висела Лара Восс.

— Долго, — сказала она.

— Я старался.

— Плохо старался. — Она втянула его внутрь одним движением, захлопнула люк и метнулась к пульту. — Держись за что-нибудь. Сейчас будет некрасиво.

Гончая нырнула вниз и вбок, под брюхо разваливающейся «Сороки», а потом ушла в пояс обломков, туда, где каменная крошка и мертвые корпуса глушат любой захват. Фрегат бил вслед. Промахивался.

Лара вела корабль так, как ведут не пилоты, а те, кто много раз убегал: без красивых виражей, короткими рывками от укрытия к укрытию, подолгу вися в тени крупных обломков и слушая. Один раз она заглушила все и просидела в темноте минуты три, и Рэйн слышал в этой темноте только свое дыхание и тихий стук: это она отбивала ногтем по краю пульта, три, пауза, два, пауза, один. Заметила его взгляд и убрала руку.

— Привычка, — сказала она.

— Откуда?

— Потом.

Рэйн лежал на палубе рядом с креслом, прижимая к груди мертвую левую руку, и слушал, как в динамике над головой, на открытой частоте, спокойно и очень отчетливо говорит майор Сельма Крейн:

— Ушел. Ну хорошо. Пусть идет.

Пауза.

— Всем постам когорты. Цель обозначаю как объект первого приоритета. Живым.

И потом, тише, уже не в микрофон, но микрофон все равно поймал:

— Далеко ты все равно не улетишь. Грач.

Рэйн перестал дышать.

Так его звали в Ордене. Не по фамилии, не по имени. Так его звали двенадцать человек его круга, все мальчишки, все мертвые, и еще четверо наставников, тоже мертвых.

Больше этого прозвища не знал никто во всей обитаемой галактике.