Глава 2. Пляска на тросах

Рэйн не стал разводить руки.

Он рванул жезл на себя, трос выбрал слабину, и его сдернуло за край пролома в тень станции за мгновение до выстрела. Заряд эфирного гарпуна прошел там, где только что была его голова: синий, светящийся, размером с кулак. Он ударил в переборку и растекся по ней сеткой белых молний. Металл вокруг попадания вспух и потек, как воск.

— Предупреждение было, — лениво сообщил голос в наушнике. — Второго не будет.

Рэйн вжался в корпус и начал считать удары сердца. Получалось быстро, сбивчиво и совершенно бесполезно, потому что считать было нечего. Гончая висела в двух сотнях метров, дистанция для нее была смешная, а вокруг не имелось ни одного укрытия толще ладони.

Он посмотрел на свою левую руку. Якорь под рукавом молчал. Он всегда молчал, когда под ребрами стояла заслонка.

Одиннадцать лет назад мастер вшил ему эту пластину в первый же месяц бегства, и с тех пор Рэйн жил внутри собственного тела как жилец в чужой квартире. Он помнил, каково это, когда открыто. Он старался не вспоминать. Заслонка означала: тебя не видно. Заслонка означала: ты цел. Заслонка означала: ты никто, ты падальщик с медью в сетке, и никакая инквизиция за тобой не придет.

Инквизиция пришла.

— Ладно, — сказал он, разминая пальцы правой руки. — Ты сама напросилась.

Он ударил себя кулаком в грудь, слева, точно под ребро. Пластина хрустнула сухо, как ломается лед в стакане. Второй удар пошел легче.

И мир выдохнул.

Он хлынул со всех сторон разом: холодом, светом, гулом, многоголосым бормотанием эфира, который одиннадцать лет стучался в закрытую дверь и вдруг обнаружил, что двери нет. У Рэйна встали дыбом волосы на затылке, потемнело в глазах, а потом темнота стала прозрачной, и сквозь нее он увидел все.

Он увидел станцию не глазами: гнилой остов, дырявый, холодный, с тонкой нитью остаточной силы в кормовой жиле. Увидел пояс обломков как рябь на воде. Увидел гончую, и это было хуже всего, потому что гончая горела. Ее контур пульсировал изнутри ровным сытым светом, и Рэйн понял, что корабль идет не на реакторе. Он идет на эфире. Кто-то залил в его баки чистый Исток и жжет его, как жгут дрова.

Якорь на предплечье раскалился и с шипением лег в старые ожоги. Рэйн стиснул зубы, дождался, пока боль станет ровной, и взял поток.

— Ого, — сказал голос в наушнике, и лени в нем поубавилось. — Ты что творишь, падальщик? Глуши немедленно, я не шучу.

Вместо ответа Рэйн шагнул в пустоту.

Он не прыгнул. Он перетек через край пролома, и Исток подхватил его, как подхватывает течение брошенную щепку. Тело стало легким и послушным до неприличия. Он побежал по внешней обшивке «Гелиоса» вверх, к спинному хребту станции, цепляясь пальцами за стыки панелей, и трос летел за ним петлями.

Бежать по обшивке было почти весело. Одиннадцать лет он двигался по станциям бережно, как ходят по льду, всегда помня, что у него нет ни силы, ни права ошибиться. Сейчас право вернулось. Он перепрыгнул провал вентиляционного окна, поймал рукой антенную мачту, крутанулся вокруг нее и пошел дальше по хребту, и в этом было что-то от драки во дворе, где ты младше всех и потому дерешься быстро.

Гончая начала разворот. Медленно. Ее строили под дальний бой, под красивую охоту на большой дистанции, и вблизи, у самой обшивки чужого корпуса, она была неповоротлива, как топор в тесной комнате.

— Куда собрался? — В голосе прорезалась злость. — Ты понимаешь, что бежать некуда?

— Я не бегу, — сказал Рэйн в микрофон. — Я иду к тебе в гости.

Гарпун ударил снова. На этот раз в корпус станции, метрах в десяти от него. «Гелиос» вздрогнул всем скелетом, из свежей дыры хлынул реликтовый воздух вперемешку с обломками мебели, и Рэйна повело в сторону. Он воткнул жезл в шов между панелями и повис, пережидая, пока схлынет.

Пока он висел, он думал.

Первый выстрел прошел на ширину ладони от головы. Второй увел на десять метров. Оба раза он двигался, оба раза был на виду, и оба раза стрелок промахивался с такой дистанции, с какой не промахивается даже пьяный.

— У тебя гарпун сбит, — сказал он вслух. — Или руки.

Динамик молчал ровно три секунды.

— Гарпун в полном порядке, — отозвалась она наконец. — И руки тоже.

— Тогда ты плохой стрелок.

— Я лучший стрелок, какой у них был.

Рэйн подтянулся выше и лег животом на ребро жесткости, разглядывая корабль по-новому. Открытый Исток показывал ему изнанку вещей, и в изнанке гончей было кое-что, чего он не понимал. У корабля под кормой сидели две толстые цистерны, и от них по всему корпусу расходились жилы, а в цистернах плескалось то же самое, что жило в его собственных проводах. Не топливо. Не плазма. Сила, которую он одиннадцать лет ловил по капле из мертвых схем и берег, как воду в пустыне.

Здесь ее возили бочками.

— Ты же понимаешь, что я не одна, — сказала женщина, и голос стал другим, деловым и торопливым. — За поясом обломков стоит фрегат «Довод». Если я не вернусь на связь через час, они поднимут тревогу, и сюда придет не одна гончая, а полтора десятка. Так что давай ты перестанешь скакать по железу и полезешь ко мне сам.

— Заманчиво.

— Ты даже не представляешь, насколько.

Рэйн усмехнулся и слизнул кровь с губы. Он прикусил ее, когда Исток рванул через якорь в первый раз, и теперь во рту стоял вкус меди, тот самый, что и на пальцах после целого дня работы с шинами.

Гарпун на носу гончей повел стволом, отыскивая его, и Рэйн увидел свой шанс: пока ствол шел вправо, корма разворачивалась к нему бортом, и в борту, чуть ниже сопла маневрового двигателя, темнел квадрат аварийного люка.

Двести метров пустоты. Один трос. Один якорь, который держится на честном слове и трех медных проводах.

— Ты только не дергайся, — попросил он гончую и разжал пальцы.

Он падал недолго. Он вбил жезл в панель под собой, оттолкнулся всем телом и через Исток швырнул себя вперед, вдоль борта станции, а потом наружу, в черноту, туда, где висел матовый корпус. Трос свистнул, разматываясь. Звезды пошли каруселью. На середине пути гончая наконец начала уходить, но она уходила туда, где Рэйна уже не было.

Он врезался в бронированный бок плечом и ребрами, и на секунду мир стал белым от боли. Пальцы левой руки нашли скобу аварийного люка и сомкнулись мертво.

— С ума сошел, — сказали в наушнике. Уже без злости. Почти с уважением.

Рэйн не ответил. Он подтянулся, лег грудью на люк, вцепился в скобу обеими руками и потянул Исток в металл, в замок, в сварные швы. Якорь взвыл. Провода налились фиолетовым до белизны. Металл под ладонями сначала застонал, потом заплакал ржавой пылью, и Рэйн выдрал скобу вместе с половиной люка и куском обшивки.

Внутри взвыла сирена. Из проема ударил столб уходящего воздуха, потащил Рэйна наружу, но он уже был внутри, в тесном шлюзовом кармане, и бил ладонью по аварийной кнопке.

Створка хлопнула. Давление вернулось с воем. Рэйн сполз по стене на палубу, стянул шлем и сплюнул кровь себе под ноги.

Воздух пах горячим железом и почему-то яблоками.

Левая рука не разгибалась. Он посмотрел на нее и увидел, что рукав прогорел насквозь, а под ним, вдоль якоря, вспух свежий виток ожога, ровный и аккуратный, как след от раскаленной проволоки. Двенадцатый по счету. Он знал, что будет дальше: часа три полной немоты, потом сутки дрожи в пальцах, потом можно жить. Он выучил это тело наизусть, как выучивают расписание чужих поездов.

— Ну здравствуй теперь уже по-настоящему, — сказал он в темноту коридора. — Я к тебе с миром. С ключом из мертвого эфира и с одной буквой на языке. А ты меня встречаешь гарпуном.

Из темноты шагнула фигура.

Женщина была высокая, в черной форме инквизиции, с короткими светлыми волосами, стриженными явно самой, ножом, и с серыми глазами, в которых не было ни страха, ни злости. Было любопытство и очень сильная усталость. В правой руке она держала не оружие, а кристалл размером с кулак: накопитель, пульсирующий ровным синим светом. И держала его так, как держат больного ребенка, а не оружие.

Рэйн, не вставая, положил ладонь на жезл.

— Не надо, — сказала она. — Тут переборки в палец толщиной, ты прошибешь борт и убьешь нас обоих.

— Это, по-твоему, довод?

— Это, по-моему, вежливость. — Она присела на корточки, оказавшись с ним лицом к лицу. — Ты дурак, Рэйн Корвус. Сигнал, который ты сегодня вскрыл, приманка. Конклав одиннадцать лет знал, что кто-то из пеплов уцелел. Он не знал только, кто именно и где. Поэтому в мертвый эфир бросили старый ключ Магистра и стали ждать. Вопрос был лишь в том, кто придет на него первым.

Рэйн замер. Якорь на предплечье остывал медленно, потрескивая, и рука уже начинала неметь до локтя.

— И кто пришел? — спросил он тихо.

Женщина улыбнулась одними уголками губ.

— Пока что ты. А должна была я.

Она сказала это спокойно, буднично, и Рэйн наконец разглядел главное. На груди у нее, там, где у каждого инквизитора нашита черная ладонь, ткань была темнее и грубее. Знаки сорвали. Сорвали с мясом, торопливо, а потом кто-то пожалел и кое-как приладил обратно, пришив по краю толстой белой ниткой, крупными кривыми стежками. Так шьют в темноте. Так шьют, когда руки трясутся.

— Меня зовут Лара Восс, — сказала она. — Полгода назад я служила дознавателем третьего архива Конклава. Потом перестала. Забрала с собой то, чего у них больше нет, и с тех пор меня ищет весь сектор.

— Ты стреляла мимо, — сказал Рэйн. — Оба раза.

— Первый раз мимо. Второй в корпус, чтобы тебя сдуло с открытого места, пока тебя не срисовал буй. — Лара пожала плечами. — Я могла снять тебе голову еще на первом выстреле, ты висел на тросе, как груша. Считай это приветствием.

— Обычно люди машут рукой.

— Обычно люди не глушат себе сердце пластиной и не сидят одиннадцать лет на падали.

— И ты решила поискать заодно меня.

— Я решила успеть раньше них. — Лара качнула кристаллом, и синий свет прошелся по ее лицу, сделав серые глаза почти белыми. — Потому что ты последний, кто умеет держать эту силу и не сгорать. А я, Рэйн Корвус, твой новый напарник. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы твоя голова к утру украсила шпиль башни Конклава.

— У меня богатый выбор, я смотрю.

— У тебя его нет вообще, — сказала она. — И у меня тоже. Слушай, я тебе потом все объясню, а сейчас надо уходить, потому что мы с тобой очень громко разговаривали. Ты открылся на полную. Тебя сейчас видно от края до края системы, как костер в поле.

Рэйн открыл рот, чтобы ответить.

И тут на пульте за спиной Лары разом зажглись все лампы тревоги.

Она обернулась. На обзорном экране, поверх изъеденного бока «Гелиоса», из-за края станции медленно выплывал белый корпус: длинный, тяжелый, с рядами стыковочных гнезд вдоль борта. Гнезда были пусты. Все двенадцать.

Штурмовые боты уже шли к станции. Они шли не к гончей. Они шли к пролому внешнего кольца, туда, где на балке качался оборванный карабин.

— Час, значит, — сказал Рэйн.

— Они не стали ждать час, — ответила Лара очень ровным голосом. — Они и не собирались.

Белый борт фрегата беззвучно раскрылся, и оттуда, разворачиваясь на ходу, вышла эфирная сеть: широкая, дрожащая, синеватая, как нить накала. Она накрыла гончую целиком.

Свет в кристалле у Лары погас. Лампы на пульте погасли. И якорь на предплечье Рэйна погас тоже, разом, будто в нем перерезали жилу, и рука повисла мертвым куском мяса.

Палубу выбило из-под ног. Аварийная створка, лишенная питания, поехала в пазах и поползла вверх, и в коридор с воем пошел воздух. Рэйн успел сделать единственное, что еще успевал: подхватить шлем здоровой рукой, нахлобучить и провернуть замок до щелчка.

Потом его вынесло в дыру, наружу, в пустоту.

Он кувыркался, и звезды шли каруселью, и в этой карусели раз за разом появлялся бок «Гелиоса», надвигающийся очень быстро. По темной обшивке, к пролому внешнего кольца, шли магнитные подошвы. Он успел их сосчитать, прежде чем ударился.

Восемь пар.