Глава 4. Танцующая на битом стекле

Лара резала спекшуюся ткань ножницами, по волокну, и молчала.

Гончая стояла в тени расколотого рудовоза, заглушив все, кроме воздуха и одной лампы. Снаружи, в двух километрах, фрегат «Довод» уже полчаса методично прочесывал пояс, и его прожектор время от времени проходил по обломкам, и тогда в кабине становилось на секунду светло, как днем.

Рэйн сидел на палубе, привалившись спиной к креслу, и смотрел, как из-под края якорной пластины выходит кровь.

— Терпи, — сказала Лара.

— Я не жалуюсь.

— Ты дышишь через раз. Это хуже, чем если бы ты жаловался.

Она отняла последний лоскут вместе с кожей, и Рэйн все-таки дернулся. Под лоскутом открылось предплечье: витая спираль старых рубцов, а поверх нее, вдоль края металла, свежий ожог, черный по краям и мокрый в середине.

Лара разглядывала якорь долго, дольше, чем нужно, чтобы понять, куда лить обеззараживающее.

— Я видела чертежи, — сказала она наконец. — В архиве лежат три листа, изъятые с «Гелиоса». Подпись мастера срезана. Я думала, это выдумка.

— Мастер жив? — спросил Рэйн быстро.

— На листах его нет. — Она плеснула из плоской фляги, и предплечье обожгло так, что перед глазами поплыло. — Держи руку. Значит, эта штука впаяна тебе в кость?

— В обе. В локтевую и лучевую.

— И работает как?

— Как заслонка на плотине. — Рэйн говорил медленно, чтобы не слышать собственное дыхание. — Исток не течет по человеку. Человек для него слишком тонкий. Если тянуть напрямую, нервами, то сначала слепнешь, потом горишь изнутри, и все это занимает секунд десять. У нас в Ордене так делали все. Полсотни лет учебы уходило на то, чтобы научиться отпускать поток вовремя. Половина не научивалась.

— А ты?

— А я был бездарный, — сказал он. — Слабее всех в круге. Меня хотели отчислить в техники. Магистр отчислять не стал, а вместо этого вырезал мне руку и вложил туда железо. Мне было пятнадцать. Я две недели не мог заснуть от боли, а он сидел рядом и рассказывал, из чего делают звезды.

Лара наложила пластырь и прижала ладонью, крепко.

— И поэтому ты один и остался.

— И поэтому я один и остался, — согласился Рэйн. — Все, кто держал Исток нервами, сгорели в первую же ночь, когда пришлось драться всерьез. А я не сгорел, потому что у меня не получалось взять больше, чем можно.

За бортом снова прошел прожектор, и лицо Лары на секунду стало плоским и белым, как бумага.

— Красивая история, — сказала она. — Теперь моя. Хочешь коротко или честно?

— Честно.

— Тогда садись ровнее.

Она отошла к пульту, вынула из зажима синий накопитель и положила его на колени, обхватив обеими руками, как чашку.

— Я родилась на Тайрене, — сказала Лара. — Вторая планета, город Одда, шестьсот тысяч человек, из них сорок тысяч детей и мой брат Кин среди них. Мне было двадцать, я училась на архивиста в столичном секторе, за четыре прыжка оттуда. Разлом начался ночью. Первые сутки казалось, что просто авария на энергокольце. На третьи сутки перестал работать свет. На девятые Тайрен погас окончательно, и оттуда успели вывезти одиннадцать тысяч человек. Мой брат в эти одиннадцать тысяч не попал.

Рэйн молчал. Говорить тут было нечего, и он это знал.

— Мне двадцать один год объясняли, кто виноват, — продолжала она. — Объясняли хорошо, доходчиво: Пепельный орден полез в шов, шов разошелся, семь систем выпило. Я пошла в инквизицию не потому, что верю в Конклав. Я пошла, потому что в инквизиции лежат бумаги. Я двенадцать лет читала протоколы и сводки. Сначала чтобы ненавидеть точнее. Потом просто чтобы понять.

— И?

— И поняла, что бумаги не сходятся, — сказала Лара. — Сводки станций слежения показывают, что эфирный фон в семи системах поехал не в ночь, когда ваш Орден вскрыл шов. Он поехал за четырнадцать месяцев до этого. Тихо, по пол-процента в месяц. Ваши, судя по всему, полезли в шов не для того, чтобы его открыть, а чтобы заткнуть уже текущее. Полезли поздно и криво, и все кончилось так, как кончилось. Но виноватыми их назначили за то, чего они не начинали.

Она подняла кристалл на свет.

— Полгода назад я запросила первичные сводки в четвертый раз. Их изъяли. Я скопировала все, что успела, в накопитель, сорвала с себя петлицы и ушла из третьего архива через грузовой шлюз. С тех пор живу вот так.

— Зачем шила обратно? — спросил Рэйн, кивнув на грубую белую нитку у нее на груди.

Лара опустила глаза, будто впервые заметила собственный шов.

— Затем, что без них меня застрелят на первом же посту, — сказала она. — И еще затем, что я двенадцать лет их носила и не умею без них ходить. Одно другому не мешает.

Она вернулась к пульту, воткнула накопитель в гнездо, и над панелью развернулась карта.

Семь точек, соединенных линиями. Рэйн знал их наизусть: Тайрен, Ольма, Гейта, Соур, Первый Кром, Второй Кром, Веста. Мертвый венок в стороне от торговых путей, куда одиннадцать лет никто не ходил, потому что внутри венка эфир воет, приборы врут, а корабли пропадают без всякой закономерности.

— Смотри в третий сектор, — сказала Лара.

Рэйн посмотрел.

Внутри венка, ближе к Гейте, на карте пульсировала одинокая отметка. Контур корабля. Не боевого, не грузового: собранного из кусков разных серий, с чужим килем, с наваренными по борту дополнительными баками, с горбом эфирного узла на спине.

Рэйн поднялся с палубы, забыв про руку.

Он собирал этот корабль четыре года. Сам. Из мусора. Он знал каждый шов на нем и мог по памяти нарисовать, где на левом борту вмятина от неудачной стыковки.

— «Пепел», — сказал он.

— Твой?

— Мой. — Голос сел. — Он сгорел в ночь Разлома. Я видел сводку. Уничтожен при попытке прорыва, экипаж семь человек, обломки идентифицированы.

— Сводку писали люди, — сказала Лара. — А вот это писал сканер дальнего поля, восемь месяцев назад, по заказу разведки Конклава. Он не сгорел, Рэйн. Он одиннадцать лет стоит в третьем секторе Разлома. И он не дрейфует. Он стоит на месте, значит, его кто-то удерживает.

Рэйн опустился обратно на палубу, потому что ноги стали чужими.

Он думал не о том, кто удерживает. Он думал о другом, и от этого другого у него по хребту шел холод.

— Лара. Сигнал, который я вскрыл, дал только половину координат. Луч без длины.

— Я поняла, что что-то не так, ты полтора часа сидел на палубе и молчал.

— У нас так полагалось всегда. Место не отдают в эфир целиком. Половину пускают по воздуху, вторую держат в сердечнике корабля. — Он посмотрел на карту. — Вторая половина в «Пепле». Она всегда была в «Пепле». Тот, кто послал сигнал, знал, что я не смогу никуда лететь, пока не вернусь за своим кораблем.

— То есть тебя ведут, — сказала Лара медленно.

— Меня ведут по шагам, как ведут ребенка по лестнице. Сначала на «Гелиос», за ключом. Потом в Разлом, за длиной. И только потом туда, куда им надо.

— Им?

— Тому, кто это пишет.

Лара помолчала. Потом сняла с пояса планшет, что-то долго искала, развернула к нему экраном и сказала совсем другим голосом, суховатым:

— Тогда тебе стоит на это посмотреть. Я сверила время. Сигнал был ретранслирован через «Гелиос» в третьем часу. За девять часов до этого, у опорной точки семь дробь двенадцать, откуда он и пришел, стояло судно. Одно. Фрегат «Довод», третья ловчая когорта. Плановое патрулирование, отметка в журнале есть, подпись командира есть.

Рэйн прочел строку три раза.

— Она сама и послала.

— Похоже на то.

— Она сама послала сигнал, а потом сама же прилетела меня по нему ловить. — Он потер лицо здоровой ладонью. — И у нее есть пепельный ключ, которого нет ни у кого. И она знает, как меня звали в Ордене.

— Как?

— Грач.

Лара не улыбнулась.

— Тогда у нас с тобой не погоня, а поводок, — сказала она. — Хорошая новость: поводок дает нам время, потому что охотник не станет стрелять в собаку, пока она бежит по следу. Плохая новость: поводок это поводок.

— Куда мы идем?

— На Перевязь. — Она уже вводила курс. — Двое суток хода вдоль пояса. Там есть топливо, там есть еда, и там есть старуха, которая, по моим бумагам, лет тридцать назад работала с эфирным железом. А тебе нужна новая заслонка, Рэйн, потому что сейчас тебя видно на полсистемы, и я не смогу таскать тебя в тени обломков вечно.

Гончая тронулась, обошла ребро рудовоза и пошла вниз, в густую крошку, где даже прожектор фрегата терялся через сотню метров.

Через два часа крошка кончилась, и впереди встало стекло.

Рэйн знал это место и обходил его всегда, даже когда обход стоил лишних суток. Здесь, в незапамятные времена, кто-то потерял большой пассажирский лайнер, и лайнер не взорвался, а сгорел изнутри при полном баке эфира. От него осталось поле битого остекления: миллионы осколков в ладонь величиной, зависших в пустоте и медленно поворачивающихся. Каждый осколок держал в себе крупицу той старой силы и оттого резал не только обшивку. Он резал и эфир: маг, идущий сквозь поле открытым, чувствовал себя так, будто его тянут по терке.

— Обходить полсуток, — сказала Лара, не оборачиваясь. — Или три четверти часа насквозь.

— Насквозь тут не ходят.

— Ходят. Просто редко возвращаются.

Она погасила все, кроме одного носового фонаря, и повела гончую в поле на самой малой тяге.

Рэйн смотрел, как она работает, и понимал, откуда взялась ее правая рука, разбитая в костяшках, и почему она стрижется ножом. Лара не летела. Она вязала. Осколки шли навстречу неровным дождем, и она выбирала между ними дорогу за полторы секунды до того, как дорога появлялась: чуть вправо, чуть вниз, замереть, пропустить, скользнуть в открывшуюся щель, пока щель не сомкнулась. Двигатель работал короткими вздохами. Стекло проходило вдоль борта в ладони от обшивки, и в свете фонаря каждый осколок вспыхивал изнутри крошечной синей искрой, будто в нем на мгновение открывался глаз.

Рэйн закрылся до предела и все равно чувствовал, как поле трогает его за нервы, тонко и часто, как трогают ножом.

— Дыши, — сказала Лара сквозь зубы. — Ты стонешь.

— Я не стону.

— Стонешь.

На двадцатой минуте гончая все-таки чиркнула бортом. Скрежет прошел по всему корпусу, тонкий и длинный, и на пульте загорелась желтая нитка: разгерметизация кормового отсека, ерунда, четверть атмосферы в час. Лара не отвлеклась ни на секунду.

Когда стекло осталось позади и впереди снова легла пустая чернота, она откинулась в кресле, вытерла лицо рукавом и только тогда позволила себе выдохнуть.

— Вот поэтому, — сказала она, — меня в архиве и звали танцующей на битом стекле. Я думала, это про бумаги.

Рэйн лежал в кресле и не спал. Рука горела ровно, как горит правильно обработанный ожог, и под этот ровный жар хорошо думалось.

Он потянулся к Истоку по капле, на самом донышке, как в детстве под одеялом, и стал ощупывать корабль изнутри: переборки, жилы, баки, спекшийся шов на разорванном люке. Потом вышел за обшивку и пошел по корпусу снаружи, ладонью, которой у него не было.

На верхней плоскости, между третьим и четвертым ребром жесткости, сидело что-то чужое.

Оно было размером с монету и присосалось к металлу так плотно, что снаружи его нельзя было заметить ни глазом, ни сканером. Оно не глушило и не слушало. Оно тихо, ровно, экономно выплевывало в эфир короткий узор и замолкало на двадцать секунд.

Три всплеска. Пауза. Два. Пауза. Один.

Рэйн лежал с закрытыми глазами и слушал, как их метка, посаженная на корпус эфирной сетью, зовет за ними погоню голосом Пепельного ордена.

Он не стал ее сбивать.