Глава 12. Обратный прилив

Клинок лежал на полу и звенел, а Сельма Крейн его не поднимала.

Она стояла в десяти шагах от разбитой капсулы, и на лице у нее было выражение, которого Рэйн никогда не видел ни у одного человека: так смотрят на то, чего не может быть, и одновременно так морщатся от боли в руке, которой давно нет.

Она прижала ладонь к левому виску, к седой пряди.

— Оно болит, — сказала она хрипло. — Двенадцать лет там было пусто. Сейчас болит.

— Это не боль, — сказал Ольгерд Вейл от возвышения. — Это яма вспомнила, что она была колодцем. Здравствуй, Крейн.

Сельма повернула голову на голос, и вот тут ее наконец повело. Она сделала полшага назад и уперлась спиной в борт капсулы.

— Магистр.

— Я слышу, что ты дошла, — сказал старик. — Я одиннадцать лет не знал.

— Я не дошла.

— Я слышу, что ты жива. Это уже больше, чем я знал вчера.

— Магистр, я их не вывела. — Голос у нее сломался на середине фразы и собрался обратно. — Я отдала им дорогу к нижним шлюзам на одиннадцатом часу.

Свет в жилах вокруг Ольгерда медленно, глухо качнулся.

— Я знаю, — сказал он. — Я знал в ту же ночь. Я тебя туда и послал, деточка. Считать, кто виноват, будем не мы с тобой и не сегодня.

Сельма выпрямилась.

Она сделала это одним движением, и лицо у нее закрылось, как закрывается забрало.

— Тогда сегодня о деле, — сказала она. — Магистр, я закрываю дверь. Флот стоит кольцом, буксирные концы сведены, у претора приказ и последовательность на руках. Через сутки, как только жилы вычерпают верхний слой, кольцо сойдется и раздавит скорлупу к чертям. Все. Больше в этой галактике не будет ни одного мага, ни одной петли и ни одного Разлома.

— Ты убьешь свет, — сказал Ольгерд.

— Я убью пожар.

— Ты убьешь свет, Крейн. — Старик говорил ровно, и от этой ровности было страшнее, чем от крика. — Ты не поняла, что тут стоит. Это не дверь. Это сердце. Оно гонит по галактике то, из чего сделаны звезды, и оно принимает это обратно. Раздави его, и через двадцать лет погаснет не восемь систем и не четырнадцать. Погаснут все.

Сельма молчала.

— Ты можешь мне не верить, — сказал Ольгерд. — Тогда посмотри на своих. Спроси, зачем претор велел подводить жилы до того, как откроют дверь. Он же не дурак. Он умеет читать сводки и он читал те же, что и ты.

И в этот момент заговорил эфир.

Динамик на разбитой капсуле щелкнул, поймав общий канал, и в зал вошел немолодой, ровный, чуть гнусавый голос.

— Крейн, доложите.

Сельма посмотрела на капсулу. Потом на Рэйна. Потом медленно, не торопясь, наклонилась и подняла клинок с пола.

— Майор Крейн на связи, — сказала она. — Я внутри. Здесь маг и здесь источник. Претор, я вижу сердечную камеру, она в рабочем состоянии. Подтверждаю: объект живой.

— Отлично, — сказал претор Одо Валис. — Отходите к капсуле, майор, дальше не ваше дело. Барабаны выходят на полный. За четверо суток снимем верхний слой, потом заведем жилы в саму камеру и возьмем остальное.

— Претор, у нас была договоренность о закрытии.

— Была, — согласился Валис. — И она свою службу отслужила: вы привели нас сюда, майор, и я это отмечу в рапорте. Закрывать месторождение, к которому мы шли двадцать лет, я не собираюсь и никогда не собирался. Мне жаль, если вы поняли иначе. Отходите к капсуле.

Тишина в зале стояла ровно три удара сердца Колыбели.

Три. Пауза. Два. Пауза. Один.

Пауза стала совсем длинной.

Сельма Крейн стояла с клинком в опущенной руке и смотрела в пол, и Рэйн видел, как у нее ходят желваки под кожей.

— Он вас использовал, — сказала Лара.

— Он меня использовал, — согласилась Сельма. — А я использовала его. Разница только в том, что он оказался быстрее.

Она вскинула голову.

— Корвус. У тебя есть что-то, кроме красивых слов старика?

— Есть, — сказал Рэйн.

Он подошел к возвышению.

— Ольгерд. Сколько времени нужно, чтобы вернуть все?

— Минуты три, если жилы отдадут сразу, — сказал старик. — Они отдадут, у них нет запора, эти дураки не поставили клапан, они брали в одну сторону и не подумали про другую.

— И я должен встать на твое место.

— Ты должен встать вместо меня, — сказал Ольгерд. — Это не одно и то же. Я держу. Ты будешь пропускать. Держать я тебе не позволю, ты у меня один остался.

— Как ты меня пустишь?

— Отпущу, — сказал старик просто. — Как только я отпущу, они отойдут от меня и пойдут к тебе, потому что у тебя железо, а у меня одиннадцать лет ничего. Ты успеешь принять. Секунды две у тебя будет.

— А ты?

— А я умру, мальчик, — сказал Ольгерд Вейл. — Я умру ровно в тот момент, когда они меня выпустят, и я тебе честно скажу: я это одиннадцать лет откладывал и сегодня наконец рад.

Рэйн стоял перед ним.

Он смотрел на лицо, которого не помнил, и оно так и не собралось: борода, провалившиеся щеки, слепая фиолетовая дымка, и в середине этого всего гладкое пустое место там, где полагалось быть узнаванию.

— Я не помню, как ты выглядел, — сказал он.

— И не надо, — сказал старик. — Ты помнишь, из чего делают звезды?

— Помню.

— Значит, все на месте.

Рэйн шагнул на возвышение.

И Сельма Крейн ударила.

Она била не в него, она била в жилы: снизу вверх, наотмашь, зажженным клинком, стараясь перерубить сноп, идущий к возвышению. Рэйн успел уйти в сторону. Клинок вошел в жилы, и зал завыл на низкой ноте, и из разреза ударила струя света.

— Не дам, — сказала Сельма. — Я четырнадцать систем в уме считала. Я не отдам ее обратно людям.

Лара сшибла ее с ног.

Она сделала это плечом, как делают в драке те, кого никогда не учили драться, и обе повалились на пол, и клинок отлетел. Сельма была сильнее и обученнее, она перевернулась сверху за полторы секунды и коротко, страшно ударила Лару локтем в лицо.

Лара захрипела, но не отпустила.

— Рэйн! — крикнула она, выплевывая кровь. — Работай! Я держу!

— Ты не держишь, — сказала Сельма сквозь зубы и ударила снова.

Рэйн повернулся к старику.

— Отпускай.

— Прощай, мальчик, — сказал Ольгерд Вейл. — Держи по ходу. Всегда по ходу. Не навстречу.

И отпустил.

Жилы вышли из него все разом, беззвучно, и старик стал оседать, и, оседая, начал светиться изнутри, тускло и коротко, как гаснет уголь. Он не успел упасть до конца. К тому времени, когда его колени коснулись пола, там уже не было никого.

А жилы пошли к Рэйну.

Он вскинул руку с якорем им навстречу и открылся до дна.

Первый Исток вошел в него весь.

Это было не похоже ни на что, чему у него было название. Не боль, не жар, не свет. Просто в тот же миг он перестал помещаться в собственном теле: он был в зале, в колодце, в скорлупе, в шестидесяти четырех жилах, в оплетке, в барабанах на бортах и в цистернах двенадцати кораблей одновременно. Он чувствовал каждую бочку, каждый заряженный гарпун, каждый маршевый контур, и все это было одно и то же вещество, украденное в разное время из одного места.

Якорь на предплечье раскалился так, что провода вспыхнули и погасли.

Держи по ходу, сказал Ольгерд. Всегда по ходу, сказала Гвен Тайе, стуча зажимом по пальцам.

Рэйн не стал толкать. Он развернулся вместе с потоком и повел его обратно, туда, откуда взяли.

Обратный прилив пошел по жилам.

Снаружи, на скорлупе, светлые волны, три часа подряд ползшие от Колыбели к бортам, вдруг встали, дрогнули и потекли в другую сторону. По серым шлангам, от корабля к раковине, пошло сияние. Барабаны на бортах «Длани» завизжали, срываясь с тормозов, и стали разматываться назад. Оплетка задымилась.

На третьем корпусе первым лопнул накопительный бак.

Дальше пошло по цепочке. В цистернах флота не осталось ничего, что могло бы удержать содержимое, потому что их никто не строил в расчете на то, что содержимое захочет уйти. Погасли гарпуны. Погасли эфирные сети в пусковых. Погасли маршевые контуры, и двенадцать корпусов, разом лишившись хода, поплыли по инерции внутри собственного кольца, и буксирные концы натянулись и стали рвать их друг о друга.

Свет уходил из флота и возвращался в сердце.

А в сердце стоял человек и пропускал это через себя.

Сельма Крейн отпустила Лару на середине замаха.

Она поднялась с нее, встала на ноги и, забыв про клинок, забыв про все, медленно повернулась к колодцу. Волна обратного прилива шла по жилам мимо нее, в двух шагах, и на лице у майора инквизиции было то же самое выражение, с каким она вышла из капсулы: так смотрят на руку, которой давно нет.

— Оно возвращается, — сказала она.

Лара откатилась, села и вытерла рот тыльной стороной ладони, не сводя с нее глаз.

— Восс, — сказала Сельма, не оборачиваясь. — Я всю жизнь считала, что свет надо погасить, чтобы не жгло.

— И?

— И я никогда его не видела.

Рэйн держался полторы минуты.

На второй минуте лопнула жила в якоре.

Он услышал это отчетливо: сухой щелчок внутри предплечья, как рвется натянутая струна. Пять слоев чистой меди, намотанных на полу грузового отсека, кончились разом, и между ним и океаном не осталось больше ничего.

Дальше пошло по нему самому.

Он не закричал только потому, что ему нечем было кричать.

— Рэйн! — Голос Лары дошел откуда-то издалека, с другого конца вселенной, из зала, в котором он стоял. — Хватит! Оно почти все!

Почти. Он видел, сколько осталось: на четвертом и седьмом бортах, в глубоких цистернах, куда обратный ток шел медленнее. Секунд сорок. Может, пятьдесят.

Он остался.

Динамик разбитой капсулы захрипел и выдал в зал голос претора Валиса, и голос этот больше не был ровным.

— Всем бортам. Ход потерян, оружие мертво, повторяю, оружие мертво. — Пауза, шум, чьи-то крики на заднем плане. — Носовая рельса «Длани» на механическом взводе. Она не на эфире. Слышите? Она не на эфире.

Лара, прижимая ладонь к разбитому лицу, обернулась к капсуле.

— Болванка, — сказала она. — Он выстрелит болванкой.

— Дистанция триста метров, — сказал Валис. — Заряжай.

Сельма Крейн уже бежала.

Она не сказала ни слова ни Ларе, ни Рэйну. Она добежала до своей штурмовой капсулы, вскрыла аварийным ключом заклинившую створку, ввалилась внутрь и села в кресло, и капсула пошла на разогрев, потому что капсулы Конклава ходят на химии: их строили падать сквозь броню, а не летать красиво.

Она вышла в общий канал.

— Майор Крейн, третья ловчая когорта. Претор, я записываю все, что вы сказали за последние четыре минуты, и запись уходит на все приемники в этом секторе. Двадцать лет, шестьдесят четыре жилы и восемь погашенных систем. Это ваш голос, не мой.

— Крейн, отставить!

— И вот еще что, претор. Одиннадцать лет назад я отдала вам дорогу к нижним шлюзам, потому что мне показали четырехлетнего человека. Одну дорогу за одиннадцать часов. Вы отдали восемь систем за двадцать лет и вам даже не пришлось потеть.

Капсула вышла в пролом скорлупы.

— Корвус, — сказала Сельма на прощание, уже другим голосом, коротко. — Их было сорок один. Считай, что двоих я все-таки вывела.

Рельса «Длани» выплюнула болванку.

Это была тупая стальная чушка в две тонны весом, разогнанная механикой до такой скорости, что глазу оставался только след. Ей было все равно, что творится с эфиром. Она шла в скорлупу, чуть выше пролома, туда, где под перламутром сходились главные жилы.

Штурмовая капсула майора Крейн встретила ее на двух третях пути.

Вспышка вышла короткая и очень белая. Она осветила зал через пролом, легла на стены, на разбросанные жилы, на лицо Лары Восс, и погасла, и после нее в проломе долго висело облако мелкой блестящей пыли, которое медленно расходилось в стороны.

Рэйн этого не видел.

Он видел только, как на седьмом борту опустела последняя цистерна.

Он отпустил.

Тело он себе вернул не сразу. Сначала вернулось зрение, потом слух, потом боль, и боль пришла такая, какой в его жизни еще не бывало: левой руки не было совсем, вместо нее в плече сидел кусок раскаленного железа. Он посмотрел вниз и увидел, что якорь оплыл. Медь спеклась в один сплошной ком, стекло вытекло и застыло на коже мутными потеками.

Жилы шли к нему со всех сторон и трогали, и тянули, и обвивали лодыжки, и это было мягко и очень ласково, и в этой ласковости было ровно то, что случилось с Ольгердом Вейлом одиннадцать лет назад.

— Не смей, — сказала Лара Восс.

Она вошла в жилы по колено, разгребая их здоровой рукой, и над ее правым предплечьем горело ровным светом маленькое живое стекло. Она была очень бледная, и кровь у нее шла из носа и из уха, и жилы ее не слушались, но и не трогали.

Она взяла его за ворот и потащила назад.

Они выбрались из зала, когда сердце ударило.

Три. Пауза. Два. Пауза. Один.

И потом, почти сразу, без длинной паузы, второй раз. И третий.

Свет в колодце поднялся, встал ровным столбом и пошел вверх и наружу, сквозь скорлупу, сквозь пролом, мимо мертвого флота, в стороны, во все стороны сразу.

Рэйн лежал на полу коридора и смотрел на этот свет, и не чувствовал его.

Совсем.

Там, где всю жизнь было море, где шумело даже под заслонкой, где он одиннадцать лет ловил по капле и берег, как воду в пустыне, теперь стояла тишина. Ровная, гладкая, без единого шва.

— Лара, — сказал он. — Я его не слышу.

Она не ответила.

Она смотрела не на него. Она смотрела в проем стыковочного зева, туда, где в трехстах метрах, среди двенадцати сцепившихся мертвых корпусов, у флагмана «Длань» открылся аварийный шлюз.

Оттуда, на химических двигателях, отходила вторая штурмовая капсула и разворачивалась носом к пролому в скорлупе.