Глава 10. Перековка

Четверо суток. Столько выходило от кромки Разлома до точки, которую дала пластина из сердечника.

Рэйн проверил счет трижды, на трех разных приборах, и трижды получил одно и то же: мертвая звезда в стороне от всех путей, черный остывший уголек без единой планеты вокруг. Гиблая дыра, которую падальщики пояса обходили стороной, потому что там врали приборы и глохла связь. Он сам обходил ее одиннадцать лет, ни разу не задумавшись, почему именно там.

Флот шел туда же и вышел на четыре часа раньше. Тяжелые корпуса разгонялись хуже гончей, но они шли по прямой, а гончей приходилось огибать вмерзший пояс, и в сумме выходило почти вровень.

— Успеем, — сказала Лара. — Часов на пять позже них. Может, на шесть.

— Этого хватит, чтобы они начали.

— Этого хватит, чтобы мы вообще долетели. — Она закрепила штурвал и повернулась к нему. — Иди в отсек. Шесть часов у нас есть, а второго такого окна не будет.

В грузовом отсеке было холодно, и Рэйн разложил все на куске жаропрочной ткани в том порядке, в каком показывала Гвен.

Моток чистой меди. Три куска эфирного стекла, теплых даже сквозь мешок. Клещи. Нож с крючком. Две горелки. Зажимы. Заготовка второго якоря в промасленной тряпке лежала отдельно, в стороне, и он старался на нее не смотреть.

Потом он снял куртку, сел спиной к переборке и положил левую руку на ящик.

— Объясняю один раз, — сказал он. — Внутри пластины витая жила. Она берет удар на себя. У меня из семи слоев осталось полтора, и если я открываюсь на полную, она лопается, и дальше Исток идет напрямую в меня. Значит, жилу надо перемотать. Значит, ее надо достать.

Лара посмотрела на его предплечье. На спираль старых рубцов. На металл, впаянный в кость.

— Достать откуда.

— Отсюда.

Она молчала секунды три.

— Обезболивающее есть в аптечке, я видела.

— Нельзя. Обезболивающее глушит проводимость по нерву, а я должен чувствовать жилу, пока ты ее тянешь, иначе ты вытянешь ее вместе с рукой. — Рэйн говорил спокойно, потому что если бы он начал говорить иначе, он бы не договорил. — Мне пятнадцать лет назад ставили ее так же, без ничего. Я знаю, как это.

— Ты знаешь, как это, когда тебе пятнадцать и тебе ставит мастер. А сейчас тебе тридцать четыре, и у тебя есть только беглый архивариус с ножом.

— У меня есть человек с руками, — сказал Рэйн. — Гвен сказала, что нужен именно он.

Лара долго смотрела на него. Потом стянула куртку, закатала рукава по локоть и села на пол напротив.

— Говори, что делать.

Это заняло два часа десять минут.

Он держал ее взглядом и голосом и не давал себе орать, потому что от крика у нее могла дрогнуть рука. Сначала она вскрыла шов вдоль края пластины, там, где кожа наросла на металл за одиннадцать лет. Потом отжала клещами два фиксатора. Потом, миллиметр за миллиметром, под его счет, стала вытягивать из гнезда витую жилу, черную и спекшуюся, похожую на обгоревшую косичку.

На середине Рэйн потерял сознание, и она вылила ему на лицо остаток воды из фляги.

— Дальше, — сказал он, когда снова смог говорить.

— Ты серый.

— Дальше.

Жила вышла целиком в третьем часу. Лара положила ее на ткань, и они оба посмотрели.

Из семи слоев уцелел один. Второй держался на нескольких волокнах и рассыпался, стоило его тронуть.

— Гвен ошиблась на половину, — сказал Рэйн.

— В какую сторону?

— В плохую.

Мотать он стал сам, правой рукой, потому что левая лежала на ящике и не была ему больше подчинена.

Он делал это шесть с половиной часов вместо шести, и последние два Лара держала перед ним стекло на весу, потому что зажим не брал нужный угол. Медь шла хорошо. Она была чистая, мягкая, послушная, и виток ложился к витку, как обещала старуха.

На четвертом слое он остановился.

— По ходу, — сказал он вслух. — Всегда по ходу. Не навстречу.

— Ты это уже говорил.

— Я себе говорю.

Меди хватило на пять слоев. Он выскреб моток до последнего сантиметра, довел обвязку, поставил стекло в гнездо, и стекло взялось: внутри него, в самой глубине, шевельнулось и медленно пошло по кругу что-то живое.

Обратно жила встала легче, чем выходила. Гнездо приняло ее почти жадно.

Когда Лара затянула последний фиксатор и наложила пластырь, Рэйн сидел, привалившись затылком к переборке, и минут пять просто дышал.

— Скажи мне правду, — попросила Лара. — Пять слоев вместо семи. Что это значит на деле?

— На деле это значит одно полное открытие, — сказал Рэйн. — Одно. Настоящее, до дна, без экономии. Жила его выдержит и на нем же кончится.

— А потом?

— А потом у меня в руке будет красивое горячее железо, которое ничего не держит.

— И тогда ты сгоришь.

— Тогда я перестану брать, — сказал он. — Если успею вовремя остановиться, просто перестану. Если не успею, сгорю. Это уже как выйдет.

Лара кивнула, встала, вытерла руки о штаны и подошла к тряпке, в которой лежала заготовка.

— Тогда вторая моя, — сказала она.

Рэйн поднял голову.

— Не спорь, — сказала она, не оборачиваясь. — Я думала об этом с той минуты, как ты вытащил ее из пола. Ты идешь к двери с одним патроном. Кто-то должен уметь стрелять после того, как ты его потратишь.

— Гвен сказала, что она сырая и убьет за минуту.

— Гвен сказала это про заготовку без обвязки. — Лара развернула тряпку. — А у тебя, между прочим, теперь есть и стекло, и клещи, и полтора часа, и один готовый образец прямо в руке, с которого можно списать. Ты только что перемотал свой на живую, лежа на полу и теряя сознание. Не рассказывай мне, что не сможешь.

— Дело не в том, смогу ли я.

— А в чем?

Рэйн посмотрел на ее затылок, на белый рубец у основания черепа, на две матовые головки, вросшие намертво.

— Сначала надо вынуть скобу, — сказал он. — А скоба у тебя стоит двенадцать лет, и никто никогда не проверял, что бывает, когда ее вынимают.

— Значит, проверим.

— Лара.

— Что.

— Ты полтора суток назад говорила мне, что хочешь, чтобы этого не было совсем.

Она наконец обернулась.

— Я и сейчас хочу, — сказала Лара Восс. — Я слово в слово повторю все, что говорила у Тайрена, и добавлю, что после «Пепла» хочу этого еще сильнее. Я двенадцать лет ненавидела эту силу, и я не полюблю ее ни завтра, ни через год.

— Тогда зачем?

— Затем, что там, куда мы летим, будет стоять женщина, которая думает ровно как я, и я видела, чем она за это платит. — Голос у нее не дрогнул. — Она права в каждом слове и при этом посчитала четырнадцать систем поименно и все равно готова их отдать. Я не хочу проснуться однажды и обнаружить, что я это она. А стоять в стороне с пистолетом это и есть самый короткий путь к тому, чтобы ею стать.

Она села на пол и повернулась к нему затылком.

— Режь.

Скобу он вынимал сорок минут.

Она вышла с сухим щелчком, потянув за собой тонкие серые нити, вросшие в мышцу, и Лара не издала ни звука, только сжала кулаки так, что потом два дня не разгибались пальцы. Потом она ослепла на четыре часа. Потом ее рвало. Потом она сидела в углу отсека, обхватив голову руками, и говорила, что слышит, как гудит корпус, и что корпус гудит на четыре голоса.

— Это нормально, — сказал Рэйн. — Это он и есть.

— Он всегда так?

— Всегда.

— И вы это терпите с детства?

— Мы это слушаем с детства.

Заготовку он ставил ей в правое предплечье к концу вторых суток пути, когда руки перестали дрожать у обоих. Он развел витки по образцу собственного якоря, поставил обвязку, вложил третий кусок стекла, самый маленький, и вживил в кость чуть выше запястья, потому что там тоньше и потому что она левша и правая рука у нее менее нужная.

Лара выдержала все два часа молча, а на середине попросила рассказать, из чего делают звезды.

Рэйн рассказал. Слово в слово, как ему рассказывали в пятнадцать: про то, что звезда это не огонь, а равновесие, и что она горит ровно столько, сколько ей хватает сил не упасть внутрь себя. Он помнил каждое слово, и голос помнил, и даже интонацию в том месте, где полагалось делать паузу.

Лица он по-прежнему не помнил.

На третьи сутки они поймали флот в эфире.

Тяжелые корпуса не шифруют внутреннюю связь: им не от кого прятаться, а шифровать двенадцать бортов дорого. Лара нашла частоту за полчаса, и следующие двое суток они слушали, как разговаривает то, что идет впереди.

Разговаривало оно буднично.

Считали расход хода. Ругались из-за очереди на буксирные концы. Кто-то на четвертом борту требовал заменить регенератор и получал ответ, что после операции. Кто-то жаловался на еду.

А в четвертом часу вторых суток в эфир вышел голос, от которого Лара выпрямилась в кресле.

— Претор, — сказала она.

Голос был немолодой, ровный, чуть гнусавый, и говорил он так, как говорят люди, которых слушают всю жизнь.

— Всем бортам. Напоминаю порядок работ по прибытии. Первым делом ставим кольцо и глушим все, что шевелится в радиусе. Вторым делом подводим доильные жилы, все шестьдесят четыре, и начинаем откачку сразу, не дожидаясь, пока откроют дверь. Что вытечет само, то наше. Третьим делом дверь.

Пауза.

— И еще. Мне доложили, что среди младших офицеров ходит слово «святыня». Я его услышал дважды и больше слышать не хочу. Там не святыня. Там месторождение. Мы двадцать лет пили из трубочки чужие остатки, и вот теперь мы наконец пришли к скважине. Все.

Лара выключила приемник.

— Шестьдесят четыре жилы, — сказала она. — Я знаю их толщину. Каждая берет за сутки столько, сколько узел Ордена отдавал за год.

— Он выпьет ее за неделю.

— Он выпьет ее за четыре дня, — сказала Лара. — Я двенадцать лет считала их расход. За четыре, Рэйн.

На третьи сутки он начал писать на стенах.

Он не собирался, вышло само. Он проснулся в кресле, не смог с ходу вспомнить, как звали торговца на Перевязи, вспомнил через минуту, а потом встал, нашел маркер в ящике с инструментом и вывел на переборке рубки, крупно:

«БРАН КЕТТА. ЛАВКА С ЧЕРЕПОМ. ОБЯЗАН ЗА НАСОС».

Ниже:

«ГВЕН ТАЙЕ. ЯКОРЩИЦА. УМЕРЛА НА ПЕРЕВЯЗИ. ВИТОК ПО ХОДУ».

Ниже:

«ОСКА МОЙРА. РЕЗАК. ЧЕТВЕРО ДЕТЕЙ».

Ниже, после долгой паузы:

«ОЛЬГЕРД ВЕЙЛ. НАСТАВНИК. ЛИЦА НЕТ. НЕ ИСКАТЬ, ЭТО НЕ ВЕРНЕТСЯ».

И в самом низу, у пола, мелко:

«ЛАРА ВОСС. НАПАРНИК. ЕЙ МОЖНО».

Лара прочла все это утром четвертых суток, ничего не сказала, взяла маркер и приписала сбоку своим ровным архивным почерком: «РЭЙН КОРВУС. ГРАЧ. ПОСЛЕДНИЙ. ДУРАК, НО СВОЙ».

— У тебя есть план? — спросила Лара на четвертые сутки, за восемь часов до подхода.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем, — сказал Рэйн. — У меня есть одно открытие, две руки, из которых работает полторы, и напарник, который вчера впервые в жизни услышал корабль. Планы бывают у тех, кто знает, что за дверью. Я не знаю. Ольгерд знал и велел мне туда не соваться.

— Тогда зачем мы летим?

— Затем, что там сейчас будет стоять двенадцать бортов с шестьюдесятью четырьмя жилами, — сказал он. — И если мы не прилетим, то через четыре дня в галактике не останется ничего, кроме керосина. Это не план. Это просто единственное место, где я могу что-то сделать.

Лара подумала.

— Годится, — сказала она.

К вечеру четвертых суток мертвая звезда была уже видна.

Она висела впереди тусклым угольком, и вокруг нее не было ничего: ни планет, ни колец, ни пыли. Приборы, как и обещали слухи, начали врать за полдня до подхода.

Лара сидела в левом кресле, держа правую руку на весу, и морщилась. Пластырь на предплечье она сняла еще утром.

— Попробуй, — сказал Рэйн. — Сейчас самое время. На малом.

— Как?

— Никак. Просто перестань не слушать.

Она закрыла глаза.

Сначала ничего не происходило, и она уже раскрыла рот, чтобы сказать какую-то злость. Потом стекло в ее якоре тронулось, налилось изнутри тусклым, и по медным виткам вдоль запястья пошел слабый, неровный свет.

Лара вздрогнула всем телом.

— Держи ровно, — сказал Рэйн. — Не тяни. Слушай.

Она слушала долго, минуты полторы, и лицо у нее менялось: сначала было изумление, потом что-то похожее на смех, а потом оно застыло.

— Рэйн.

— Что там?

— Она не мертвая, — сказала Лара, не открывая глаз. — Звезда. Внутри нее что-то бьется.

— Как бьется?

— Как ты стучал по трубе. — Голос у нее сел. — Три. Пауза. Два. Пауза. Один.

Она открыла глаза, и в них стоял ужас, которого Рэйн у нее еще ни разу не видел.

— И она сбивается, — сказала Лара. — Между ударами становится длиннее. Я слушаю четвертую минуту, и промежуток вырос вдвое.