Глава 5. Перевязь

Перевязь пахла луком, горелой изоляцией и людьми.

Рэйн отвык от этого запаха настолько, что первые полсотни шагов по причальной галерее шел, дыша ртом. Вокруг было тесно, шумно и очень тепло. Над головой на разной высоте висели гроздья жилых модулей, приваренных к балкам кто как сумел, и с них свисало белье, кабели, детские качели, вяленое мясо. По галерее валил народ. Мимо протащили на ремнях снятый с чего-то маршевый двигатель, и толпа расступилась перед ним, не переставая ругаться.

Станция была не станцией, а сросшимся телом. Двести лет назад тут застрял на мели рудовоз класса «Гора», такой большой, что его дешевле было бросить, чем чинить. К нему пристыковался второй. Потом третий. Потом кто-то первым догадался прорезать между ними лаз, и с тех пор Перевязь росла сама по себе, как растет коралл: вокруг нее уже было четыре десятка корпусов, тридцать тысяч жителей и ни одного закона, кроме простого правила, что за воду и воздух платят все.

На третьи сутки после «Гелиоса» гончая встала в дальнем гнезде под чужим номером, и они сошли на палубу как пара падальщиков с грузом: Лара впереди, Рэйн следом, с левой рукой на перевязи и капюшоном на голове.

— Не смотри вверх, — сказала Лара, не оборачиваясь. — Тут все смотрят под ноги. Кто смотрит вверх, тот приезжий.

— Я и есть приезжий.

— Ты покойник, который решил притвориться приезжим. Смотри под ноги.

Спор про метку они закончили еще на подходе, за четыре часа до швартовки, и закончили плохо.

Лара хотела выйти в скафандре, отодрать эту дрянь монтировкой и раздавить каблуком. Она объясняла терпеливо, как объясняют ребенку: метка держит на них наведение всей когорты, метка сообщает курс, метка не имеет ни единого плюса, и человек, который отказывается ее снимать, просто дурак.

— Она даст нам ровно то, что мы ей покажем, — сказал тогда Рэйн. — Сбей ее, и Крейн потеряет нас на сутки, а потом найдет по-настоящему, и уже без поводка. Оставь, и мы будем знать, где она нас ждет. Это не ошейник, Лара. Это две веревки, и вторая у нас в руках.

— У тебя очень красиво выходит объяснять глупости.

— У меня было одиннадцать лет практики.

Кончилось тем, что Лара все-таки вышла наружу, но не с монтировкой, а с мотком фольги: она обернула метку колпаком, оставив щель, и повернула щель так, чтобы наружу шел один узкий луч. Теперь метку было слышно только сзади и сверху.

— Ошейник с поводком, — сказала она, вернувшись. — И я держу его за конец.

Он стал смотреть под ноги и почти сразу увидел то, чего не увидел бы иначе.

Лампы.

Эфирные лампы на Перевязи были всюду, они и держали здесь свет: дешевые стеклянные колбы с крупицей Истока внутри, вечные, как считалось, потому что первую такую зажгли еще до Ордена и она горит до сих пор. Сейчас половина колб над галереей была темной. Не разбитой, не выкрученной: просто темной. А в тех, что горели, свет стоял неровно, с провалами, и люди под ними ходили, приподняв плечи, будто в помещении сквозило.

— Давно так? — спросил Рэйн.

— Год. — Лара свернула в боковой проход. — Сначала думали, партия плохая. Потом решили, что кто-то ворует. Тут за прошлую зиму трех человек забили насмерть за то, что они якобы гасят чужие лампы. Никто ничего не гасил.

Лавка Брана Кетты сидела в брюхе второго рудовоза, между водоочисткой и мясным рядом, и была узнаваема издалека по вывеске: настоящий человеческий череп в шлеме, приваренный над входом. Внутри было темно, тесно и от пола до потолка забито железом.

Бран оказался маленьким, круглым и очень старым. Он сидел на ящике, подшивая ботинок, и не поднял головы, когда они вошли.

— Медь, шины, обрезки не беру, — сказал он. — Завалено.

— А человека возьмешь? — спросил Рэйн.

Бран поднял голову.

Он смотрел долго. Потом отложил ботинок, встал, дошел до двери, выглянул в проход в обе стороны и задвинул створку.

— Корвус, — сказал он. — Я тебя одиннадцать лет держал за умного.

— Я старался.

— Плохо старался. — Бран потер лицо ладонью. — Вчера тут были ловчие. Не патруль, ловчие, в белом. Развесили твое лицо на всех трех рынках и сказали, что за живого дают восемьдесят тысяч, а за мертвого сорок. Восемьдесят, слышишь? На Перевязи за восемьдесят тысяч тебя продаст родная мать, а у тебя ее даже нет.

— Значит, я вовремя, — сказал Рэйн. — Мне нужно топливо на восемь суток хода, вода, паек на двоих и заслонка.

— Заслонка, — повторил Бран без выражения.

— Глушитель. Пластина. Мою разбили.

— Я понял, что ты сказал. — Старик сел обратно на ящик. — Ты понимаешь, что глушители не лежат в лавках? Их делали в Ордене. Орден сожгли. Тут тебе кто угодно продаст ржавый гарпун и полтонны краденого воздуха, но не эту штуку.

— Мне назвали имя, — вмешалась Лара. — Гвен Тайе.

Бран не изменился в лице, но руки у него остановились.

— Нет тут такой, — сказал он.

— По моим бумагам, тридцать один год назад она работала с эфирным железом на верфи Ордена. Потом восемь лет числилась в мастерских Конклава. Потом никак не числилась, а последняя выплата за воду по ее карточке ушла с Перевязи девять недель назад.

— Хорошие у тебя бумаги, — сказал Бран. — Дорого дались?

— Все, что было.

Старик долго молчал.

— Если Гвен захочет, она вас найдет сама, — сказал он наконец. — Я передам. Больше не проси, я тут живу.

— Спасибо.

— Не спасибо, а плати, — сказал Бран и снова взялся за ботинок. — Топливо на восемь суток стоит четырнадцать тысяч. Вода и паек еще две. Я тебе, Корвус, конечно, обязан за ту историю с насосом, но не на шестнадцать же тысяч.

Рэйн выложил на прилавок все, что у них было. Вышло меньше четырех.

Бран посмотрел на кучку и вздохнул.

— Тогда иди в шестой карман, — сказал он. — К Оске Мойре. У нее рудовоз стоит на мели вторую неделю, вся семья на борту, четверо детей, и она уже месяц ходит по рынку и предлагает половину доли тому, кто заведет ей резак. Резак у нее хороший, старый, орденской еще сборки. Только он мертвый, а мертвое чинить некому.

Рэйн стоял и молчал.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Бран, не поднимая головы. — И я тебе этого не советовал. Я тебе сказал, где стоит баба с мертвым резаком, а куда ты после этого пойдешь, я не знаю и знать не хочу.

В шестом кармане было холодно. Рудовоз Оски Мойры висел в стыковочной раме, покосившись на левый борт, и оттуда, изнутри, доносился детский плач, приглушенный переборками.

Сама Оска оказалась широкой женщиной лет сорока с обмороженными до черноты пальцами. Она выслушала, посмотрела на перевязанную руку Рэйна, на Лару, снова на Рэйна и сказала:

— Половина доли. Как обещала. Только он не заводится, у него сердечник пустой, я туда уже все залила, что можно залить.

— Покажи.

Резак был красивый. Рэйн давно не видел орденской работы вживую: медь, стекло, точеный сердечник, и все сделано с расчетом на то, что чинить будет умный человек, а не выкидывать глупый. Сердечник действительно был пуст, вычерпан до сухого дна.

— Сколько ты за него отдала? — спросил Рэйн.

— Дом, — сказала Оска.

Он положил ладонь на сердечник и посмотрел на Лару.

Лара смотрела в ответ и не говорила ничего. Она понимала не хуже него. Открыться здесь, на станции, в тридцати тысячах человек, без заслонки под ребрами, означало зажечь костер на ровном месте. След продержится сутки. Ловчие в белом ходили по рынкам вчера.

— Дети на борту? — спросил Рэйн.

— Четверо, — сказала Оска. — Младшему полтора.

Он закрыл глаза и потянулся к Истоку.

Море было мелким. Он понял это сразу и не удивился: ведро пошло вниз и стукнулось о дно раньше, чем должно было. Он зачерпнул, сколько дали, и повел это в сердечник резака, медленно, тонкой ниткой, как переливают в темноте из бутылки в бутылку, боясь пролить.

Якорь нагрелся. Ожог под пластырем натянулся и лопнул. По руке потекло.

Сердечник взял первую каплю неохотно, будто спросонья. Взял вторую. На третьей внутри стекла зажглась искра, и от нее, разбегаясь по граням, пошел свет.

В отсеке стало светло от резака и от Рэйна. Провода вдоль его руки горели сквозь ткань куртки, и на переборках напротив легла его тень, дрожащая, с фиолетовым краем.

Оска Мойра стояла, зажав рот обеими руками.

— Заводи, — сказал Рэйн, отнимая ладонь.

Она завела. Резак зашелся ровным низким гулом, и в этом гуле впервые за две недели пошел на разогрев весь ее корабль: щелкнули реле, потекла вода, где-то в глубине корпуса зашумела вентиляция. Детский плач за переборкой стих сам собой, будто ребенок прислушался.

Оска отсчитала деньги молча, не торгуясь, и, когда Рэйн уже выходил, поймала его за рукав.

— Я никому, — сказала она.

— Скажешь, — ответил Рэйн. — Не сегодня. Не со зла. Просто скажешь, потому что такое рассказывают. Ты лучше сразу собери детей и уйди с Перевязи сегодня. У тебя теперь есть чем.

В переходном рукаве Лара молча взяла его за левое запястье, отвернула рукав и посмотрела.

Пластырь сошел. Свежая корка на ожоге разошлась поперек, и вдоль края якорной пластины выступила ровная красная нитка. Но не это было главное. Главное было то, что металл остывал неправильно: пятнами, будто в нем что-то прогорело изнутри и грелось теперь не там, где раньше.

— Так и должно? — спросила Лара.

— Нет.

— И давно так?

— С «Гелиоса».

Она отпустила его руку и ничего не сказала, и это было хуже любых слов.

Обратно шли быстро.

Лара молчала весь путь до третьего рынка и заговорила только под аркой, где толпа густела и топотала так, что можно было не понижать голос.

— Ты только что купил нам топливо за свою голову.

— Я купил его за четверых детей и один резак, — сказал Рэйн. — Голова шла довеском.

— Ты понимаешь, что теперь будет?

— Понимаю лучше тебя. — Он поправил капюшон. — К утру сюда придут. Значит, надо успеть до утра.

Они вышли на третий рынок, и Рэйн впервые за одиннадцать лет оказался в толпе, где никто на него не смотрел. Торговали всем. Рядами шли лотки с фильтрами, с сушеной рыбой, с ботинками, с детскими игрушками из обрезков кабеля. Пахло жареным луком. Где-то за спиной кричали друг на друга двое, и в их крике не было ни капли страха.

У седьмого ряда стоял человек с тележкой и торговал светом.

Тележка была уставлена эфирными колбами, и над каждой висела бирка с ценой. Рэйн задержался. Цены были дикие, вчетверо против того, что он помнил, и самая дорогая колба, крайняя слева, светила ровно и ярко, а стоила как полугодовой запас воды на семью.

— Свежий, — сказал торговец, поймав его взгляд. — С Марева, из глубоких. Двадцать лет простоит, отвечаю бородой.

— А эти? — Рэйн кивнул на дешевый край.

— А эти как повезет. Может, год. Может, до весны. — Торговец пожал плечами и понизил голос. — Ты не смотри, что дорого. Ты смотри, что раньше их вообще не покупали, потому что зачем покупать вечное. А теперь на них очередь.

Рэйн пошел дальше и подумал, что за одиннадцать лет впервые слышит, как обычный человек с тележкой описывает конец света, не зная, что описывает конец света.

Он поймал себя на том, что ему хорошо.

И в этот момент за спиной, слева, из проулка между водоводом и рядом с керосином, кто-то стукнул железом о железо.

Три раза. Пауза. Два раза. Пауза. Один.

Рэйн остановился так резко, что в него врезался человек с мешком.

Он обернулся. Проулок был темный, узкий, заваленный ящиками, и в его глубине, у самой трубы водовода, стояла на коленях сгорбленная фигура в брезенте. В руке у нее был обломок трубы.

Фигура подняла голову, посмотрела на Рэйна из-под капюшона и ударила еще раз.

Три. Два. Один.