Глава 6. Тот, кто стучит по трубе

Женщина в брезенте не стала ждать, пока они подойдут.

Она поднялась, оказавшись неожиданно маленькой, сунула обломок трубы за пояс и пошла в глубину проулка, ни разу не обернувшись проверить, идут ли следом. Шла она боком, приволакивая правую ногу и ведя левой ладонью по стене.

Они шли за ней сорок минут, и Рэйн потерял направление на десятой.

Проулок вывел в грузовой лаз, лаз в шахту, шахта в узкий железный коридор, который тек куда-то вниз и в сторону, вдоль ребер старого рудовоза. Тут уже не было ни ламп, ни людей, зато были трубы: толстые, потные, обмотанные тряпьем, они шли по стенам в четыре ряда и негромко гудели. Водоочистка Перевязи. Сердце станции, которое кормит тридцать тысяч человек и на которое никто никогда не смотрит.

Женщина остановилась у сварной дверцы, отбила по ней костяшками три, потом два, потом один, будто здоровалась с собственным домом, и вошла.

Внутри было жарко и сухо. Каморка размером с шкаф, койка, стол, лампа под колпаком из консервной банки. И железо. Железо лежало везде: заготовки, обрезки, гнутые скобы, катушки проволоки, крошечные тиски, привинченные к столу, а над столом на гвоздях висел инструмент, разложенный по размеру с той педантичностью, какая бывает только у людей, работающих на ощупь.

Она стянула капюшон.

Ей было хорошо за семьдесят. Лицо изрыто мелкими шрамами, левый глаз затянут белым, правый живой и злой. Волосы состриженны под ноль. Кисти рук у нее были страшные: скрюченные, с распухшими суставами, с недостающим мизинцем на правой.

— Гвен Тайе, — сказала она. — Сядь, покажи руку. Не ты, вторая. Вторая пусть встанет у двери и слушает коридор.

Лара молча встала у двери.

Рэйн сел, задрал рукав и положил левую руку на стол под лампу. Старуха взяла ее обеими своими и наклонилась так низко, что почти коснулась носом металла.

Она смотрела долго. Потом трогала. Потом достала из-под стола стеклянную трубку с проволочной петлей, поднесла к пластине, и петля внутри трубки медленно повернулась и застыла косо.

— Ну да, — сказала Гвен. — Здравствуй, мальчик.

— Вы знаете, что это.

— Я это делала, — сказала она. — Вот этими руками, пока они еще были руками. Мы с Вейлом отлили две штуки за одну зиму. Больше не успели.

Рэйн сидел очень прямо.

— Две?

— Две. Твою я довела до ума, потому что была причина торопиться: у Вейла в третьем круге сидел мальчишка, которого собирались выгнать в техники, а он его выгонять не хотел. — Гвен хмыкнула. — Ты, стало быть.

— А вторая?

— Вторая осталась заготовкой. Сердцевину я залила, обвязку не поставила, тонкую настройку не делала. Такую в руку не вживишь, она человека убьет за минуту. — Старуха разжала его пальцы и стала мять ладонь, проверяя что-то по своему. — Вейл забрал ее в ту ночь, когда все началось. Сказал, что унесет туда, где не найдут. Больше я его не видела.

— Куда унесет?

— В сердечник корабля, куда еще. — Гвен подняла на него живой глаз. — У вас было принято прятать важное в сердечник. Ты сам знаешь, ты же орденский.

Рэйн посмотрел на Лару. Лара смотрела в коридор и не шевелилась, но он видел, что она слышит каждое слово.

— Теперь плохое, — сказала Гвен и отпустила его руку. — Твое железо кончилось.

— Оно греется пятнами.

— Оно не греется, оно догорает. — Она постучала ногтем по пластине, и звук вышел глухой, как у треснувшего горшка. — Внутри витая жила в семь слоев. Она берет удар на себя, чтобы ты его не брал. Слоев у тебя осталось полтора. Ты за последние трое суток спалил больше, чем за предыдущие десять лет, я по спеканию вижу.

— Сколько у меня?

— Одно полное открытие, — сказала старуха. — Одно. Может, полтора, если будешь жадничать и брать по капле, как ты умеешь. А на втором жила лопнет, и тогда Исток пойдет в тебя напрямую, как в любого дурака без якоря. Ты сгоришь за десять ударов сердца, и никто ничего не успеет.

В каморке стало очень тихо. Гудели трубы за стеной.

— Перековать можно, — сказала Гвен. — Не смотри так, я не милосердная, я просто честная. Можно. Нужна медь без единой примеси, вот такая. — Она нашарила под столом и бросила на стол моток проволоки, тяжелый, тускло-розовый. — Нужно эфирное стекло, кусок с ладонь, живое, не выдохшееся. Нужен огонь и шесть часов, когда тебя никто не трогает. И нужен человек с руками. Мои руки кончились одиннадцать лет назад.

— Вы объясните мне как?

— Я тебе покажу, — сказала Гвен. — Один раз. Смотри внимательно, второго раза не будет.

Она взяла обрезок проволоки, зажала в тиски и стала показывать: как ведут виток, как считают, как перехлестывают на четвертом слое, как выводят конец в обвязку. Пальцы у нее не гнулись, и она помогала себе зубами. Рэйн смотрел, не мигая, и запоминал.

— Вот тут, — она ткнула зажимом, — все ошибаются. Виток кладут навстречу. Кажется, что так крепче. Так не крепче, так глухо, и человек в этой глухоте задохнется. Виток идет по ходу. Всегда по ходу. Понял?

— Понял.

— Повтори руками.

Он повторил. Она стукнула его по пальцам зажимом, он повторил снова, и на третий раз она кивнула и убрала инструмент.

— Теперь спрашивай про третье, — сказала Гвен. — Ты уже полчаса про это думаешь, у тебя лицо кривое.

Рэйн помолчал.

— Пепельный ключ, — сказал он. — Его знали двести человек, и все они мертвы. А в мертвом эфире им бросают приманку, и женщина в белом скафандре зовет меня прозвищем, которого не знает никто.

— Как зовет?

— Грач.

Гвен Тайе закрыла живой глаз.

— Значит, она выжила, — сказала старуха.

— Кто?

— Крейн. Сельма Крейн, третий круг, послушница, двадцать два года, дура набитая и лучшая голова на потоке. — Гвен говорила ровно, без выражения, будто читала список. — В ту ночь, когда пришли, Вейл отдал ей ключ. Не мне и не тебе, ей. Потому что на техническом ярусе сидели дети, сорок один человек, от четырех до одиннадцати лет, и кто-то должен был вывести их к нижним шлюзам мимо постов. Она знала дорогу. Она их и повела.

— И?

— И не вывела, — сказала Гвен. — Их взяли у третьего поста. Всех сорок одного и ее.

Рэйн смотрел в стол.

— Ее не казнили, — сказал он.

— Ее ломали одиннадцать часов, — сказала Гвен. — Я знаю точное число, потому что потом восемь лет работала в тех же мастерских и читала их бумаги, когда никто не видел. Одиннадцать часов, мальчик. Потом ей выжгли дар. Это делают через висок, иглой, и человек после этого живет, только у него внутри там, где было море, остается сухая яма. И седая полоса в волосах, по которой их всех и узнают.

— Она пошла к ним служить.

— Она пошла к ним служить, — согласилась старуха. — И я тебе сейчас скажу вещь, которая тебе не понравится. Я не знаю ни одного человека, которого нельзя сломать за одиннадцать часов. И ты такого не знаешь. И себя ты в это число не вписывай, ты просто ни разу не пробовал.

— Она сдала Орден.

— Она сдала дорогу к нижним шлюзам, потому что ей показали первого ребенка. — Гвен наконец повернула к нему лицо целиком. — Дальше сама. Дальше двенадцать лет, погоны, белый скафандр и работа. Я не говорю тебе ее жалеть, мальчик. Я говорю тебе не путать: тот, кто тебя ведет, не чудовище. Чудовище было бы проще.

Лара от двери сказала негромко:

— Она подписала журнал. Плановое патрулирование, точка семь дробь двенадцать. Она сама отправила сигнал и сама пошла ловить того, кто на него придет.

— Значит, ей что-то нужно там, куда тебя зовут, — сказала Гвен. — И она не может дойти туда сама, иначе давно бы дошла. У нее сухая яма вместо моря, ей никакая дверь не откроется. Ей нужна рука. Живая, с железом.

— Вы сказали, восемь лет в их мастерских, — сказал Рэйн. — Что вы там делали?

Гвен долго не отвечала. Она подобрала со стола обрезок проволоки и стала гнуть его без всякой надобности.

— Цистерны, — сказала она наконец. — Ты видел, на чем ходят их гончие?

— Видел. Я думал, мне померещилось.

— Не померещилось. Все их железо ходит на Истоке. Гарпуны, сети, петли, маршевые контуры на больших корпусах. Знаешь, почему? Потому что мага можно взять только тем же, чем он берет тебя, а обычным порохом инквизиция ловила бы вас до сих пор. Двадцать лет назад они это поняли и стали строить флот, который пьет.

— Пьет откуда?

Старуха посмотрела на него белым глазом.

— Вот в этом и весь вопрос, мальчик. Мы в мастерских не варили силу. Мы ее только переливали: из больших сосудов в маленькие, из маленьких в сердечники. Наливали нам сверху, привозили в опечатанных бочках, и откуда эти бочки едут, знали три человека, и я в их число не входила. Я спросила один раз. Мне объяснили, что любопытство неуместно, и в тот же вечер сломали два пальца, чтобы объяснение лучше держалось. — Она подняла изуродованную кисть. — Держится до сих пор.

— И вы догадались.

— Я посчитала, — сказала Гвен. — Я двадцать лет считала расход. Столько силы во всей галактике нет и не было. Ее не набирают по капле из мертвых узлов, как ты. Ее откуда-то черпают ведром. И ведро ходит туда каждый месяц.

Она бросила проволоку и вытерла руки о брезент.

— А потом на восьмой год я услышала, как гаснут лампы, и мне хватило одного вечера, чтобы понять, из чего у меня получается свет в этой каморке. Тогда я и ушла с Перевязью, и больше железа для них не сделала ни грамма.

Она встала, доковыляла до стены и сняла с гвоздя два инструмента: узкие клещи и что-то вроде маленького ножа с крючком.

— Бери. Пригодятся при перековке, у тебя таких нет и не будет.

— А вы?

— А я тут живу, — сказала Гвен Тайе.

И в этот момент трубы за стеной перестали гудеть.

Тишина была короткая, в один вдох, и в этот вдох Рэйн успел понять, что случилось: где-то выше по станции перекрыли главную магистраль, и перекрыли ее не аварийно, а грамотно, секция за секцией, как делают, когда загоняют человека в мешок.

Потом пошел свет. Белые лучи ударили в коридор с обоих концов сразу.

— Стоять на месте! Инквизиция Конклава!

Гвен двигалась быстрее, чем можно было ждать от старухи с больной ногой. Она сорвала со стола лампу, швырнула ее в проход и одновременно рванула красный рычаг у входа, тот, что был обмотан тряпкой, чтобы не хватать голыми руками.

Из-под потолка коридора со всех четырех рядов труб ударил пар.

Он ударил белой стеной, разом, оглушительно, и коридор перестал существовать: не стало ни лучей, ни стен, ни направления, только рев и обжигающая мокрая муть. Где-то в этой мути закричали.

— Налево! — прохрипела Гвен, толкая Рэйна в спину. — Двадцать шагов, потом лаз в полу, потом вниз до упора и по воде, там выйдете к причальной раме!

Рэйн схватил ее за плечо.

— С нами.

— С тобой я побегу как раз двадцать шагов, — сказала старуха, выдираясь. — Медь взял?

— Взял.

— Виток по ходу. Скажи.

— Виток по ходу.

— Иди.

Лара уже тянула его за ворот. Они пошли по коридору в пару, вслепую, считая шаги, и на девятнадцатом Рэйн нащупал ногой край лаза.

За спиной, сквозь рев пара, прошел резкий звонкий щелчок. Так щелкает эфирный гарпун на близкой дистанции.

Рэйн обернулся.

Пар на секунду разошелся, и он увидел все очень отчетливо: коридор, четыре фигуры в белом с одного конца, и маленькую сгорбленную старуху посреди прохода. Она стояла, широко расставив ноги, и держала обеими руками сорванный со стены пожарный ствол, направив его не в людей, а вверх, в потолочный ряд труб. Заряд гарпуна вошел ей в грудь и вышел из спины веером белых молний.

Гвен Тайе успела нажать раньше, чем упасть.

Верхний ряд лопнул по всей длине коридора, и то, что там было под давлением, сложило пополам переборку и погасило белые фонари вместе с людьми, которые их несли.

Рэйн прыгнул в лаз.

Они шли по колено в теплой мутной воде минут двадцать, в полной темноте, держась за скобы. Лара молчала. Рэйн держал в правой руке моток меди и не чувствовал его веса.

Причальная рама встретила их сиреной и беготней: станция гудела, где-то наверху уже стреляли, из шестого кармана валил народ с узлами. Гончая стояла в своем гнезде нетронутая.

Лара взбежала по сходне первой, влетела в кабину, ударила по стартовому пятну и только тогда, разворачивая корабль, глянула на кормовой обзор.

Она глянула, замерла и вывела картинку на весь экран.

Верхняя плоскость корпуса, между третьим и четвертым ребром жесткости. Колпак из фольги был на месте, аккуратно приподнят и загнут краем.

Метки под ним не было.

Кто-то снял ее с корпуса, пока они были на станции. Снял чисто, не повредив фольгу, и не оставил ничего.

— Она нас отпустила, — сказала Лара.

— Нет, — ответил Рэйн, глядя на пустой квадрат обшивки. — Она перестала нас искать. Это разные вещи.