Глава 9. Склеп под звонницей

Тобольск встретил их колокольным звоном и морозом, от которого, казалось, трещали сами кости земли. Они добирались сюда две недели, петляя по тайге, теряя лошадей и оставляя за собой ложные следы. Салтыков оказался незаменим: его хладнокровие и знание казенных порядков позволяли им проходить заставы, где их уже ждали описания «супружеской четы», сбежавшей с большой дороги.

Но в самом Тобольске их ждал провал.

Семейный склеп Усольцевых в подклете Софийско-Успенского собора был вскрыт. Грабители — или те, кто шел по их следу — сработали чисто. Внутри царил разгром: старые гробы вскрыты, кости предков разбросаны, а каменная плита с гербом рода расколота надвое.

— Опоздали, — выдохнула Елизавета, опускаясь на колени посреди этого святотатства. Её била дрожь, но не от холода склепа.

Салтыков стоял у входа, охраняя покой мёртвых с пистолетом наготове. Его факел отбрасывал на стены гигантские тени.

— Они искали здесь, — сказал он, освещая нишу в стене. — Смотри.

Елизавета подошла. На камне были процарапаны линии. Схема. Это была карта подземелий под кремлем. И крестом было отмечено место прямо под алтарем собора.

— Алхимическая лаборатория, — прошептала она. — Дядя Лев перестроил её, когда его сослали. Он не сошел с ума. Он просто ушел под землю.

— Тогда нам нужно в собор, — Салтыков спрятал оружие. — Сегодня Сочельник. Служба начнется через час. У нас будет толпа.

В соборе пахло ладаном, воском и человеческим теплом. Хор пел так чисто, что у Елизаветы защипало в глазах. Она стояла рядом с «мужем», одетая в простое крестьянское платье (богатые наряды остались в лесу вместе с разбитым возком), и молилась. Но молилась она не Богородице. Она молилась дяде Льву, чтобы он оставил им подсказку.

Когда народ начал прикладываться к иконам, Салтыков сделал знак. Они скользнули за массивную колонну, а оттуда — в придел, закрытый на щеколду «для уборки».

Под алтарем действительно был люк. Старый, замаскированный под каменную плиту. Замка не было — только сложный механизм рычагов.

— Это работа дяди, — уверенно сказала Елизавета, ощупывая холодный камень. — Он любил палиндромы и симметрию.

Она нажала на два глаза вырезанного на камне херувима одновременно. Раздался щелчок. Плита отошла в сторону, открывая узкий лаз, пахнущий озоном и пылью веков.

Они спустились вниз.

Лаборатория выглядела так, будто хозяин вышел минуту назад. Реторты, колбы, перегонные кубы из венецианского стекла. И в центре — каменный стол, на котором лежал свинцовый ларец. «Меркурий».

Елизавета бросилась к нему, но Салтыков резко дернул её назад, за секунду до того, как с потолка, из вентиляционных отдушин, посыпалась каменная крошка.

Вниз спрыгнули люди. Трое. В чёрных сутанах, с лицами, скрытыми платками. Возглавлял их человек, которого Елизавета узнала бы из тысячи.

Мсье Дюбуа. Живой и невредимый. Его рука была на перевязи, но глаза горели торжеством.

— Какая трогательная сцена, — произнес он без малейшего акцента. Голос его звучал чисто по-русски. — Княжна ищет дядю, граф ищет покоя. А я просто хочу закончить дело, начатое вашим батюшкой, Алексей.

Салтыков выступил вперед, заслоняя Елизавету.

— Ты не француз. Ты даже не каторжник. Кто ты?

— Я — правосудие, — усмехнулся «Дюбуа». — Я — тот, кто вычистит Империю от гнили вроде вас. Ваш «Глас» — это не сыворотка правды. Это катализатор безумия. Лев Усольцев создал яд, который заставляет человека говорить правду, сжигая его мозг дотла. Екатерина была права, сослав его. Но она ошиблась, не уничтожив всё. Я исправлю её ошибку. Отдайте ларец.

— Вы убили Резникова, — выкрикнула Елизавета, чувствуя, как ярость вытесняет страх. — Вы убили конюха! Вы убивали людей на станциях!

— Я убирал мусор, — отрезал лже-Дюбуа. — А теперь вы умрете. И никто не узнает, где искать формулу, потому что вы унесете её в могилу.

Он кивнул своим людям. Те двинулись вперед, доставая тяжелые матросские ножи.

Салтыков выстрелил. Пуля попала первому нападавшему в плечо, но тот лишь зарычал и продолжил движение. Это были не люди — это были фанатики.

Елизавета упала на пол, перекатилась за лабораторный стол, опрокидывая колбы с кислотой. Враги бросились к Салтыкову. Завязалась жестокая, тихая схватка в полумраке. Звон бьющегося стекла, хрипы и глухие удары.

Елизавета видела, как «Дюбуа» спокойно подходит к свинцовому ларцу. Он не помогал своим людям. Он знал, что они сделают грязную работу.

И тут Елизавета увидела то, что искала. На стене, над столом, висел старый астролябический круг. Дядя Лев всегда говорил: «Если хочешь что-то спрятать, повесь это на самое видное место». Стрелка компаса на круге указывала не на север. Она указывала на одно из креплений круга.

Елизавета вскочила, схватила тяжелый серебряный штатив и со всей силы ударила по креплению.

Круг провернулся. С оглушительным скрежетом стена за ним поехала в сторону, открывая узкий, темный провал.

Тайник.

— Ложись! — закричал Салтыков, заметив движение. Он швырнул в лицо ближайшего врага горсть медного купороса из разбитой банки и бросился к Елизавете.

«Дюбуа» зарычал от ярости.

— Убить их! Формула моя!

Но Елизавета уже ныряла в темный провал. Салтыков прыгнул за ней, и в ту же секунду потолок там, где они стояли, обрушился. Огромная гранитная плита, замаскированная под свод, упала вниз, отрезая их от лаборатории и «Дюбуа».

Они оказались в полной темноте и тишине. Только сверху доносились удары — фанатики пытались пробиться к ларцу.

Салтыков тяжело дышал, прижимая Елизавету к себе.

— Мы замурованы, — сказал он в темноту.

— Нет, — Елизавета нащупала его лицо, провела пальцами по щеке, чувствуя соль и кровь. — Это ловушка. Для них. Смотри.

Её глаза привыкли к мраку. Внизу, у их ног, свинцовый пол был выложен мозаикой. И эта мозаика светилась слабым, призрачным синим светом. Это была формула. Огромная, занимающая весь пол алхимическая печать.

А в центре, в специальном углублении, лежал не флакон. Лежал кусок странного, пористого минерала, похожего на застывшую черную пену.

— Это не ртуть, — прошептала Елизавета. — Это... это киноварь, прошедшая тысячи циклов возгонки. Дядя назвал это «Философским Меркурием». Но это не эликсир.

Она подняла с пола оброненный кем-то из врагов факел, который чудом не погас, и поднесла его к минералу.

Как только пламя коснулось камня, по подземелью пронесся беззвучный удар. Воздух стал густым. Салтыков схватился за голову, застонав.

— Что это?! — выдавил он.

— Это он, — Елизавета смотрела на камень с ужасом и благоговением. — «Глас». Но он работает не так. Он не заставляет говорить. Он заставляет слышать. Он резонирует с ложью.

Сверху удары прекратились. Послышались крики. Сначала крики боли, а потом — безумные вопли. Люди «Дюбуа» начали говорить. Они выкрикивали свои самые страшные тайны, имена заказчиков, даты убийств, свои детские страхи. Камень внизу впитывал их ложь и возвращал её обратно в их головы стократ усиленной.

— Они убивают друг друга, — прошептал Салтыков, глядя на потолок, который дрожал от звуков бойни наверху.

Елизавета посмотрела на графа. На его лице, освещенном синим светом минерала, читалась мука — камень действовал и на них.

— Алексей, — она взяла его за руку. — Если мы останемся здесь, мы тоже сойдем с ума. Но если мы уничтожим камень...

— Как? — прохрипел он.

Елизавета свободной рукой нащупала на поясе свой пистолет. Достала его. Проверила порох.

— Свинец, — сказала она. — Обычный свинец. Дядя говорил, что «Меркурий» нестабилен при контакте с чистым свинцом в момент резонанса. Аннигиляция.

Она направила дуло пистолета на светящийся камень.

— Я люблю тебя, Лиза, — вдруг сказал Салтыков. Просто и страшно, без всяких масок. — Я понял это еще в той карете, когда ты назвала труп на сосне «указателем».

— Я знаю, — улыбнулась она, хотя слёзы замерзали на её щеках. — Именно поэтому ты должен выжить. Закрой уши.

Она нажала на спусковой крючок.

Выстрел в замкнутом пространстве прозвучал как глас Божий.

Вспышка была ослепительно белой. Ударная волна швырнула их обоих в разные стороны, и наступила абсолютная, благословенная тишина.

Эпилог

Весна в Тобольске была грязной, но пьянящей.

Салтыков, теперь уже в чине полковника Тайной канцелярии, стоял на высоком берегу Иртыша. Рядом с ним, кутаясь в шаль, стояла Елизавета.

— «Дюбуа» найден в бреду на ступенях собора, — сказал он, не глядя на неё. — Он всё ещё выкрикивает имена. Совет считает, что лаборатория обрушилась из-за скопления болотного газа. Газ убил всех. Удобная версия.

— А камень? — спросила она.

— Расплавился. Превратился в кусок черного стекла. Я отдал его в Кунсткамеру. Пусть думают, что это причуда природы.

Он повернулся к ней. Его серые глаза были чистыми.

— Формулы больше нет, Лиза. Мир в безопасности. Твой дядя оправдан, его имя внесут в списки почетных ученых. Ты можешь вернуться в Петербург. К балам, к стихам, к нормальной жизни.

Елизавета посмотрела на свои руки. Они больше не искали улик.

— В Петербурге сейчас цветут вишни, — сказала она. — И графини шепчутся о том, что самый завидный холостяк Империи всё ещё не женат.

Салтыков шагнул к ней и обнял за талию, притягивая к себе.

— Это очень утомительно — быть завидным холостяком. Приходится постоянно отказывать.

— Бедный граф, — она положила голову ему на плечо. — И что же вы намерены делать?

— Я намерен найти одну очень умную княжну, которая, кажется, забыла, что она всё ещё носит мою фамилию по документам, — он поцеловал её в висок. — И заставить её отрабатывать это имя до конца дней. Начнем с того, что научу тебя стрелять не из пистолета, а из дуэльного штуцера. В Сибири это полезнее.

Елизавета Усольцева, великий детектив и разрушительница заговоров, улыбнулась. Она нашла свою главную разгадку. И она была прекрасна.