Бал у Резниковых

Особняк барона Аркадия Резникова на Фонтанке сиял, словно драгоценный камень в оправе из чёрного льда. Ноябрьская ночь укутала Петербург своим промозглым дыханием, но внутри дома царил жаркий, душистый мир света и музыки. В бальной зале, чьи высокие окна выходили на замёрзшую реку, кружились пары под переливы клавесина. Воздух был густо настоян на ароматах дорогих духов, воска от сотен свечей и едва уловимой нотке хвои — слуги только что обновили наряды залы свежими еловыми ветвями.

Елизавета Усольцева стояла у стены, сжимая в тонких пальцах бокал с лимонадом. Она не любила танцы. Не потому, что была лишена грации или слуха, а потому, что каждый шаг в вальсе казался ей шагом по кругу бессмысленных условностей. Её ум жаждал движения вперёд, решения задач, поиска истины, а здесь, среди разряженной толпы, он вяз в болоте светской беседы о погоде и новых шляпках.

— Княжна, вы сегодня необычайно молчаливы, — раздался рядом вкрадчивый голос. Это был граф Северский, молодой человек с лицом столь же невыразительным, как его фамильный герб. Он сделал глоток шампанского и склонил голову набок. — Надеюсь, скука не одолевает вас?

— Скука — удел тех, кто ищет развлечений, граф, — ответила Елизавета, даже не повернув головы. Её взгляд скользил поверх плеча собеседника, фиксируя каждую деталь зала. Вот жена резникова, Софья Андреевна, жеманно смеётся над шуткой генерала; вот её сын, юный Павел, украдкой целует руку гувернантки; а вон там, у колонны, стоит незнакомец.

Он привлёк её внимание сразу, хотя и старался этого не делать. Высокий мужчина лет тридцати пяти, одетый по последней петербургской моде, но в его осанке чувствовалась какая-то чужеродная, почти звериная гибкость. Тёмные волосы были уложены безупречно, но глаза... Глаза смотрели на толпу с холодным отчуждением хищника, изучающего стадо. Он не улыбался, не аплодировал после музыкальных номеров. Просто стоял, опираясь спиной о мраморную колонну, и пил вино мелкими глотками.

— Позвольте представить вам моего кузена, господа, — раздался громкий, слегка заплетающийся голос хозяина дома, Аркадия Резникова. Он появился из боковой двери, ведущей в карточную комнату, и тут же оказался в центре внимания. Барон был тучен, краснолиц и весел. Его парчовый камзол, казалось, трещал по швам при каждом движении. — Владислав прибыл прямо из Варшавы! Прошу любить и жаловать!

Незнакомец отделился от колонны и с лёгким поклоном приложился к руке хозяйки.

— Весьма польщён, сударыня, — произнёс он с лёгким акцентом, который Елизавета не смогла сразу определить. Голос у него был глубокий и ровный, лишённый эмоций. — Аркадий Петрович много рассказывал о вашем гостеприимстве.

Резников хлопнул «кузена» по плечу.

— Да-да, Славка, рассказывай им, как мы в детстве на Висле купались! А теперь выпьем за встречу! За семью!

Вечеринка продолжилась, но Елизавета больше не слушала графа Северского. Её фотографическая память уже запечатлела образ «Владислава». Она прокрутила в голове весь разговор. Кузен из Варшавы. Но в его речи проскальзывали обороты, свойственные скорее жителям Кракова, а не Варшавы. И этот перстень на правой руке, с тёмным камнем, похожим на морион... Такие камни были популярны в Богемии, но редко встречались в Польше.

Музыка смолкла, давая гостям передышку. Пары разбрелись по залу, ведя негромкие разговоры. Хозяин, заметно опьяневший, вдруг поманил пальцем проходившую мимо служанку.

— Акулина! Живо мне вина! Из погреба! Самого лучшего! И чтоб через пять минут было в моём кабинете!

Девушка вздрогнула, кивнула и поспешила прочь. Елизавета проводила её взглядом. Служанка была бледна, а в глазах её стояли слёзы.

Барон, пошатываясь, направился следом за ней, но не в кабинет, а в противоположную сторону — к узкой служебной лестнице, ведущей вниз, в людскую и на кухню. Через минуту оттуда донёсся его раздражённый бас:

— Ты что, оглохла?! Я сказал — вина! Шевелись, дура!

Гости делали вид, что ничего не слышат. Бал продолжался.

Прошло около получаса. Музыканты вновь настроили инструменты, готовясь начать следующий танец. Елизавета, воспользовавшись паузой, решила выйти на балкон подышать свежим воздухом. Она подошла к высоким стеклянным дверям, ведущим на террасу, и толкнула створку. Морозный воздух ударил в лицо, заставив щеки покраснеть.

Вдруг со стороны кухни послышался грохот, будто упало что-то тяжёлое, а затем — короткий, сдавленный вскрик. Звук был тихим, но в звенящей тишине бального зала он прозвучал как выстрел.

Все замерли. Музыканты оборвали мелодию на полутоне. Граф Северский обернулся к балкону с недоумением на лице.

— Что это было? — прошептал он.

Елизавета не стала ждать объяснений. Интуиция, обострённая годами наблюдений, кричала ей, что случившееся не было случайностью. Она развернулась и быстрым шагом направилась туда, откуда донесся звук — к чёрному ходу для прислуги.

— Куда вы, княжна? — окликнул её кто-то, но она не обратила внимания.

Она спустилась по узкой винтовой лестнице. Здесь, внизу, пахло иначе: дымом, остывшей едой и сыростью. Коридор, ведущий к кухне, был погружён в полумрак. Свет исходил лишь от одинокой свечи, оставленной на столе в буфетной.

Дверь в кухню была приоткрыта. И изнутри тянуло странным, сладковатым запахом, который Елизавета узнала из книг своего дяди-фармацевта. Запах горького миндаля.

Сердце забилось чаще. Елизавета сделала глубокий вдох и толкнула дверь.

Комната была небольшой, заставленной горшками и сковородами. Посередине, на дубовом столе, лежал хозяин дома, барон Аркадий Резников. Его широкое лицо, обычно румяное, приобрело синюшный оттенок. Рядом с ним валялся опрокинутый бокал, тёмная лужица вина расползлась по выскобленным доскам пола. Дверь, ведущая из кухни в маленький внутренний дворик, была плотно закрыта. Окно — маленькое, зарешеченное — тоже закрыто на задвижку.

Но самое страшное было не это. На полу, у самых ног убитого, лежал засов от двери. Деревянная перекладина была аккуратно вынута из скоб, словно её кто-то осторожно вытащил, а не вырвал силой.

Елизавета медленно приблизилась к телу. Она знала, что не должна ничего трогать, но её взгляд был прикован к лицу мертвеца. В его широко открытых глазах застыло выражение не страха, а крайнего удивления.

Сзади послышались торопливые шаги и голоса. Кто-то спускался по лестнице. Елизавета обернулась. В дверном проёме, заполняя собой всю раму, возникла массивная фигура дворецкого, а за ним уже маячили испуганные лица гостей.

Первым в кухню вошёл «кузен» Владислав. Увидев тело, он не изменился в лице. Лишь на мгновение его холодный взгляд встретился со взглядом Елизаветы. В нём не было ни ужаса, ни скорби — лишь досада человека, чей план дал сбой.

— Боже мой... — выдохнул кто-то позади.

А Елизавета смотрела на засов, лежащий на полу. И в её голове начала формироваться первая, самая важная мысль. Мысль, которая перевернёт всё расследование.

«Если засов вынули снаружи, то почему на дереве нет никаких следов взлома? И если убийца мог войти, то почему дверь была заперта изнутри?»

Вопрос повис в морозном воздухе кухни, смешиваясь с запахом смерти и пролитого вина.