Глава 10. Цена молчания
Прошло три месяца. Петербург встретил их тем же запахом — сырости и несбывшихся надежд, но теперь этот запах казался Елизавете родным. Вернувшись из Сибири, они привезли с собой не только оправдание для рода Усольцевых, но и тишину. Тяжелую, государственную тишину, которая весит больше, чем свинцовые печати на папках в Тайной экспедиции.
Салтыков сдержал слово. Формула «Гласа» перестала существовать. Но люди, стоявшие за «Дюбуа», — те теневые магистры, что дергали за ниточки из-за границы, — остались в тени. Полковник Салтыков теперь проводил больше времени в мрачных кабинетах на Литейном, чем в гостиных. Елизавета же... Елизавета стала его тенью.
— Ты снова читаешь протоколы допросов в постели, — голос Алексея заставил её вздрогнуть. Он подошел сзади, обнял за плечи. От него всё ещё пахло порохом и плохим табаком из канцелярии.
— Я ищу связь, — она отложила бумаги. На листе значилось имя: «Владислав, прозванный Волком. Польская шляхта. Связи с контрабандистами». — Он исчез. Сразу после Тобольска. Его выпустили «за отсутствием состава», но он словно испарился.
— Потому что он умнее, чем мы думали, — Салтыков поцеловал её в макушку. — Он не искал мести за отца. Он искал «Меркурий», чтобы продать его тем, кто платит золотом. Когда камень уничтожили, товар сгорел. Ему нечего нам предъявить, и нам — нечего ему. Он ушел.
Елизавета накрыла его руку своей.
— Алеша, я боюсь.
Это было первое признание в слабости за всё время их знакомства. Салтыков напрягся.
— Чего? Что они вернутся? Что камень не сгорел до конца?
— Я боюсь, что мы проиграли, — она повернулась к нему лицом. В свете канделябра её глаза казались огромными и темными. — Мы уничтожили оружие, но не убили руку, которая хотела его взять. «Дюбуа» в сумасшедшем доме. Его хозяева знают, что мы здесь. Они знают, что мы живы. И они знают, что я — носитель памяти дяди Льва. Я помню каждую букву из его тетрадей, Алексей. Если они найдут способ извлечь это из моей головы...
Салтыков взял её лицо в ладони, заставляя смотреть на себя.
— Послушай меня, — его голос был жестким, как сталь. — Я не граф Салтыков. Я не надворный советник. Я — цепной пес Империи. И моя единственная задача — чтобы этот пес перегрыз горло любому, кто подойдет к тебе ближе чем на три шага. Твоя память в безопасности, пока бьется моё сердце. А я, Лиза, умирать в ближайшее время не планирую. У меня слишком много долгов перед тобой.
Он поцеловал её — глубоко, требовательно, отметая все страхи. Но когда он отстранился, в его взгляде мелькнула тревога.
На следующий день Елизавета решила навестить единственного человека, который мог знать правду о «Меркурии» не из слухов — аптекаря Штерна. Старик почти ослеп, но руки его всё ещё помнили вес мензурок.
— Господин Штерн, — Елизавета положила перед ним на прилавок тот самый осколок аметиста с инициалами «L.U.». — Вы помните этот камень?
Старик подслеповато прищурился, затем надел очки с толстыми линзами. Он долго молчал, поглаживая кристалл сухими пальцами.
— Помню, — наконец прохрипел он. — Князь Лев заказывал у меня не реактивы. Он заказывал антидоты. Противоядия. Он говорил: «Иоганн, если человек выпьет правду, он умрет от разрыва сердца, если эта правда будет стоить ему жизни».
— Значит, «Глас» был неполным без противоядия? — спросила Елизавета.
— «Глас» был проклятием, — отрезал аптекарь. — А камень... этот аметист... Он не часть формулы. Это сейф. Лев вплавил в кварц микстуру. Последнюю дозу. Ту, что должна была достаться ему, если бы солдаты пришли за ним раньше, чем он закончит дело. Это не «Меркурий», дитя. Это «Сомнамбул». Сыворотка забвения.
Сердце Елизаветы пропустило удар.
— Где остальное? Где формула самого «Гласа»? Дядя не мог хранить всё в голове!
— Он и не хранил, — Штерн дрожащей рукой указал на стену, где висела старая икона Николая Чудотворца. — Он был химиком, но боялся бесов. Он отдал всё духовному лицу. Сказал: «Там, где ищут золото, не ищут Бога».
Елизавета выбежала из аптеки, не чувствуя ног. Она поняла всё слишком поздно.
«Дюбуа» не сошел с ума от пыток или газа. Его свело с ума то, что он узнал. Он нашел формулу «Гласа», но не нашел противоядия. А камень, который Елизавета считала ключом, был лишь ядом замедленного действия для тех, кто к нему прикоснется.
Но самое страшное ждало её дома.
В их особняке на Мойке было непривычно тихо. Слуга, обычно расторопный, стоял в холле с белым лицом.
— Господин полковник... он дома. Но он...
Елизавета, оттолкнув его, ворвала в кабинет.
Салтыков сидел за столом. Перед ним лежала пустая склянка из-под нюхательных солей. Его рука, сжимавшая перо, застыла на бумаге. Он смотрел прямо перед собой, но его глаза... его глаза были пустыми.
— Алеша! — она бросилась к нему, опрокидывая чернильницу.
Салтыков медленно повернул голову. На его губах играла улыбка. Милая, безмятежная, почти детская.
— Лизонька, — сказал он ласково. — А кто это приходил? Такой смешной француз. Всё кричал про какой-то голос. Я его выгнал. У меня голова болела. Я решил отдохнуть.
Елизавета похолодела. Он не был ранен. Он не был под гипнозом.
Он выпил «Сомнамбул».
Он забыл всё. Забыл Тобольск. Забыл «Дюбуа». Забыл формулу. Забыл её.
За окном раздался стук копыт. Не один экипаж. Десять.
В дверь забарабанили так, что задрожали стекла.
— Именем Императора! Откройте!
Елизавета посмотрела на мужа, который теперь был просто добрым, ничего не помнящим человеком. Затем на бумаги на столе. Салтыков успел написать только одну строчку перед тем, как выпил противоядие-для-памяти:
«Они пришли за формулой. Её нет. Но они не поверят. Беги. Я задержу их. Забудь меня, так будет легче...»
Она поняла замысел «Дюбуа» только сейчас. Они не хотели убивать Салтыкова. Они хотели забрать его. Живого, но пустого. Чтобы в лечебницах, под пытками или гипнозом, он выдал то, чего не знал — но что могли вложить в его уста кукловоды.
Елизавета схватила со стены дядин пистолет. Она посмотрела на спящего — по сути, мертвого для неё — Алексея.
— Спи, мой граф, — прошептала она. — Я закончу нашу книгу.
Она задула свечи, открыла потайной ход за книжным шкафом и шагнула во тьму. Наверху, высаживая дверь, уже ревели жандармы.