Глава 8. Сани, полные тайн

Петербург остался позади — серый, промёрзший, полный шпиков и чужих ушей. Елизавета покидала столицу не как княжна Усольцева, а как «супруга» надворного советника Алексея Салтыкова. Бумаги, состряпанные графом за одну ночь с помощью взяток и угроз мелким чиновникам в Герольдии, были почти настоящими. Почти — потому что венчание было ложным, а «муж» смотрел на «жену» с таким выражением лица, будто она была редким, но крайне ядовитым экспонатом в его коллекции.

— Если вы будете морщить нос так каждый раз, когда я к вам обращаюсь, «мой ангел», нас разоблачат на первой же почтовой станции, — процедил Салтыков, когда их возок, подпрыгивая на ухабах, выехал за пределы Московской заставы.

— А если вы будете называть меня «мой ангел» с такой интонацией, будто хотите утопить меня в проруби, нас разоблачит даже глухой ямщик, — парировала Елизавета, плотнее запахивая медвежью полость. — И прекратите дышать на меня коньяком. От вас разит, как от Ерофея.

Граф расхохотался. Впервые за эти дни в его смехе не было горечи или напряжения. Это был смех человека, сбросившего с плеч тяжесть столичного этикета.

— Коньяк — лучшее средство от дорожной тоски. Хотите глоток? Или предпочитаете свою микстуру от кашля?

Елизавета проигнорировала шпильку. Она смотрела в слюдяное окошко возка. Мимо проплывали черные силуэты елей, укутанных в белые шубы. Сибирский тракт пугал и завораживал одновременно. Здесь, среди этой бесконечной пустоты, её острый ум чувствовал себя одновременно всемогущим и ничтожным.

— Расскажите мне о «Меркурии», — нарушила она молчание через час пути. — Что именно дядя мог спрятать в семейной усыпальнице? Золото? Документы?

Салтыков посерьёзнел. Он достал из саквояжа ту самую бумажку с тремя словами.

— В алхимии Меркурий — это не просто металл. Это Первоматерия. Душа мира. Но ваш дядя Лев... он был прагматиком. Я поднял архивы Коллегии иностранных дел, пока вы собирали платья. Лев Усольцев перед ссылкой работал над проектом «Глас». Это была попытка создать химический состав для допросов, который развязывал бы язык любому, даже самому стойкому заговорщику. Без дыбы. Без огня. Просто капля на язык — и человек рассказывает всё, включая то, чего сам не помнит.

Елизавета побледнела.

— Средство для инквизиции.

— Средство для абсолютной власти, — поправил Салтыков. — Екатерина испугалась. Представьте, что будет, если флакон с такой жидкостью попадет в руки Пруссии или Швеции? Или если его решит использовать наследник Павел, который ненавидит всех? Ваш дядя отказался отдать формулу. Его объявили безумцем, а лабораторию опечатали. Но я думаю, он успел спрятать главный компонент. То, что он назвал «Меркурием». И ключ к нему — в Тобольске.

Разговор прервал резкий толчок. Возок накренился, раздался хруст ломающегося полоза.

— Чтоб тебя, окаянный! — раздался снаружи ругань ямщика, а затем испуганный вскрик форейтора.

Салтыков мгновенно выхватил пистолет, взвел курок и приоткрыл дверцу.

— Что там?

— Да барыня... то есть, барин! — ямщик трясущимися руками указывал вперед. — Там... на сосне...

На огромной вековой сосне, прямо над дорогой, висел человек. Вернее, то, что от него осталось. Тело было распято между ветвями, руки и ноги привязаны к сучьям. Но самым страшным было не это. Грудь мертвеца была вскрыта, а на снегу под деревом, на белом полотне, алела огромная, свежая надпись, выложенная, видимо, внутренностями или кровью:

«ДАЛЬШЕ НЕ ЕХАТЬ».

Салтыков спрыгнул в сугроб, не обращая внимания на мороз. Он подошел к дереву, внимательно осматривая труп.

— Это не разбойники, — крикнул он Елизавете. — Разбойники бы просто сняли тулуп и ушли. Это послание. Профессиональное.

Елизавета, преодолевая тошноту и ужас, тоже выбралась из возка. Холодный воздух обжег легкие.

— Посмотрите на его руки, Алексей, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Граф подошел ближе. На указательном пальце повешенного тускло блеснуло кольцо. Простое оловянное кольцо, но внутри была гравировка. Змея, кусающая хвост. Уроборос.

— Человек Дюбуа, — констатировал Салтыков. — Или тот, кто его послал. Они избавляются от своих же. Нас предупреждают.

— Или помогают, — Елизавета прищурилась, глядя на сосну. — Смотрите, как привязаны веревки. Это не казнь. Это указатель. Он висит точно на развилке. Налево — Верхотурье, направо — старый Кунгурский тракт. Там меньше застав.

Салтыков посмотрел на неё с уважением, которое быстро сменилось тревогой.

— Вы понимаете, что это значит? Они знают наш маршрут. У них есть свои люди на каждой станции. Наше фальшивое венчание их не обманет.

— Значит, мы не поедем по тракту, — Елизавета решительно направилась к возку и достала свой саквояж. — Мы купим лошадей в ближайшей деревне и уйдем в тайгу. Напрямик. Если они ждут нас на дороге, мы приедем туда, где они нас не ждут. В склеп.

Салтыков убрал пистолет. Он смотрел на княжну, на её раскрасневшиеся от холода щеки и решительно сжатые губы. В этой дикой, заснеженной глуши она выглядела не испуганной аристократкой, а полководцем.

— В тайгу? Зимой? Вы понимаете, что нас ждет? Волки, мороз, дикие бродяги...

— А в противном случае нас ждет пуля в затылок, как у того несчастного, — она кивнула на сосну. — Выбирайте, граф. Я свой выбор сделала. Мне нужно найти дядю и очистить его имя. А вам?

Салтыков молчал долго. Смотрел то на жуткий указатель, то на бескрайнюю, уходящую в небо стену леса.

— А мне нужно убедиться, что формула «Гласа» никогда не будет создана, — наконец сказал он. — И что вы не станете её первой жертвой.

Он подошел к ней вплотную. Вокруг выла вьюга, скрывая следы и звуки. Он взял её лицо в свои ладони — жест, который был бы немыслим еще вчера в Петербурге. Его пальцы были ледяными.

— Обещайте мне, Лиза, — его голос прозвучал глухо. — Если мы найдем этот «Меркурий», и у нас будет выбор — спасти свои шкуры или уничтожить формулу... вы выберете уничтожение.

Елизавета смотрела в его серые глаза и видела там не графа Салтыкова, не надворного советника, а просто человека, который боялся её потерять.

— Клянусь честью Усольцевых, — тихо ответила она.

Он наклонился и поцеловал её. Но на этот раз в поцелуе не было нежности столичного шарма. Это был поцелуй клятвы, скрепленной ледяной печатью сибирской зимы. Они были одни против Империи, и единственным теплом в этом мире был огонь, разгорающийся между ними.

— Я прикажу ямщику гнать в деревню, — хрипло сказал Салтыков, отстраняясь. — Держитесь за меня, княжна. Дорога будет тряской.

Елизавета кивнула, забираясь обратно в теплый полумрак возка. Она прижала к груди саквояж, в котором лежал дядин пистолет и осколок аметиста. 

Тобольск ждал. И где-то там, во тьме, их враг уже готовил следующий ход.