Глава 5. Эфир и сталь

Запах был приторным, удушливым. Елизавета падала не вниз, а вглубь — в колодец собственных воспоминаний. Ей казалось, что она снова девочка десяти лет, забравшаяся в дядину лабораторию в Тобольске. Лев Усольцев тогда смеялся, отбирая у неё колбу с синей жидкостью: «Лисёнок, это царская водка, она съест твоё любопытство вместе с пальцами».

Она ударилась плечом о что-то твёрдое. Пол.

Воздух! Он рвал лёгкие, входил внутрь ледяными иглами. Кто-то тряс её за плечи.

— Княжна! Дышите, чёрт возьми! Вдох!

Голос был незнакомым, но властным. Она открыла глаза. Потолок качался. Над ней склонилось лицо графа Салтыкова. Алексей Николаевич. Золотой мальчик Петербурга, чья красота была настолько классической, что казалась почти скучной... до сегодняшнего вечера. Сейчас его безупречный парик сбился набок, кружева на манжетах были испачканы в пыли, а в серых глазах стоял животный страх.

— Окно, — прохрипела Елизавета, пытаясь оттолкнуть его руки. — Дюбуа... он...

— Закрыт! — рявкнул граф, подхватывая её под спину. — Я вбежал сразу после вас. Свиньин хрипит, Владислав синеет. Что это было?

— Пыль... отравленная... сулема или цианид... — слова давались с трудом. Горло драло так, словно она глотнула битого стекла.

Салтыков действовал быстро, без тени аристократической лености. Он схватил со стола тяжёлый серебряный колокольчик для вызова слуг и разбил им стекло в книжном шкафу. Осколки посыпались на ковёр. Граф сорвал портьеру, обмотал ею нижнюю часть лица Елизаветы и свою собственную.

— Оставайтесь здесь. Если почувствуете сонливость — дерите себе кожу ногтями. Боль держит в сознании.

Он исчез в клубах сизого дыма, всё ещё сочившегося из коридора. Через минуту Елизавета услышала глухие удары и звон шпор. Это Салтыков, используя плечо как таран, высаживал окно кабинета, выходящее во двор. Свежий морозный воздух ворвался внутрь, разгоняя ядовитый туман.

Когда Елизавета смогла встать на четвереньки, картина предстала перед ней апокалиптическая. Илья Петрович Свиньин лежал лицом вниз, его спина выгибалась дугой. Ерофей бился в конвульсиях у камина. Владислав... Владислав сидел, прислонившись к ножке массивного дубового кресла. Его кинжал всё-таки покинул ножны — лезвие торчало из щели между половицами рядом с его рукой. Сам «кузен» дышал мелко, часто, но был жив. Яд оказался недостаточно чистым или доза — недостаточной.

— Живучий, поляк, — просипел Салтыков, опускаясь на корточки рядом с Владиславом. Он достал из внутреннего кармана фляжку, свинтил крышку и влил янтарную жидкость прямо в рот раненому.

— Коньяк? — слабо удивилась Елизавета, прижимая мокрый платок (уже свой) к лицу.

— Настойка полыни на спирту, — ответил граф, поворачиваясь к ней. Теперь, когда первая опасность миновала, его лицо приняло привычное выражение лёгкой скуки, но зрачки всё ещё были расширены. — Горькое лечит горькое. Помогает при миазмах. Вы невероятная женщина, княжна. Сначала загадки разгадываете, потом лезете в газовую камеру вслед за каторжником.

Елизавета проигнорировала выпад про «каторжника». Её взгляд метнулся к столу.

— Бумаги... гравюра... камень...

Стол был пуст. Мсье Дюбуа обчистил их подчистую.

— Мы остались ни с чем, — прошептала она, чувствуя, как отчаяние подступает к горлу липким комом. — Убийца ушёл. И он знает, что я знаю про дядю Льва.

Салтыков поднялся и подошёл к ней вплотную. Он снял с её лица импровизированную маску. Их взгляды встретились. Вблизи его глаза оказались не просто серыми — они были цвета грозового неба над Финским заливом.

— Вы думаете о дяде, — произнёс он тихо. — А я думаю о том, что если бы я задержался в карточной зале ещё на пять минут, обсуждая долги вашего соседа по имению, то сейчас ваши волосы пахли бы не лавандой, а смертью. Мне это не нравится, Елизавета Петровна.

В его голосе не было светской любезности. Была только холодная, звенящая сталь.

— Вы спасли мне жизнь, — сказала она, чтобы хоть что-то сказать.

— Я лишь открыл окно, — усмехнулся он, но улыбка тут же погасла. — Тот француз... Дюбуа. Я видел его месяц назад в порту Кронштадта. Он встречал грузовое судно из Амстердама. Говорят, тамошняя ложа вольных каменщиков торгует не только философией, но и очень специфическими товарами. Например, секретами производства фарфора... и ядами.

Владислав застонал, приходя в себя. Салтыков мгновенно обернулся к нему, готовый либо добить, либо допросить. Но «кузен» смотрел мимо них — в сторону потайной двери-шкафа.

— Чердак, — выдохнул он. — Крыша старого крыла. Там голубятня. Он всегда уходит через птиц. Никто не смотрит наверх.

Сверху, сквозь перекрытия, донёсся тихий, издевательский хлопок — звук крыльев взлетевших голубей.

Салтыков грязно выругался по-французски, чего никогда не позволил бы себе на людях.

— Упустили. Из-за этой сентиментальной сцены...

Он осёкся, поняв, что сказал лишнее. Но Елизавета не обиделась. Она смотрела на осколок аметиста, который валялся у ножки перевернутого стула — видимо, выпал из кармана секретаря, когда тот спешил. На нём всё ещё виднелись инициалы «L.U.».

Граф проследил за её взглядом. Он поднял осколок, повертел его в пальцах, рассматривая клеймо.

— Усольцевы... — протянул он задумчиво. — Ваш дядя считался лучшим шифровальщиком Коллегии иностранных дел. Пока не сошёл с ума на почве алхимии. Ходили слухи, что он нашёл способ превращать свинец в золото, но вместо металла получил нечто иное. Нечто, что Екатерина Великая приказала спрятать вместе с его головой.

— Это неправда, — горячо возразила Елизавета. — Его оклеветали. Как сегодня пытались оклеветать Владислава.

Владислав, услышав своё имя, криво усмехнулся разбитыми губами:

— Меня не нужно клеветать, княжна. Мой отец действительно торговал краденым. Но мой враг — не ваш барон. Мой враг — те, кто стоит за этим балаганом. Те, кто носит перчатки из человеческой кожи на своих собраниях.

Салтыков подошел к Елизавете и мягко, но настойчиво взял её руку, ту самую, что сжимала осколок камня.

— Довольно загадок на сегодня, — сказал он властно. — От этого дома веет могилой. Я отвезу вас домой. Моя карета ждёт у Аничкова моста. Вам нужен врач, горячий чай и... защита.

Его пальцы чуть сжали её ладонь. Тепло его руки сквозь тонкую перчатку ощущалось как ожог — приятный и пугающий одновременно.

— Защита от кого, Алексей Николаевич? — спросила она, не отнимая руки. — От убийц или от вашей репутации повесы?

— Для начала от тех, кто убивает, — спокойно ответил он, заворачивая её руку в полу своего тёплого плаща. — Репутация — дело наживное. А вот голова у вас одна. И она слишком хороша, чтобы украсить собой коллекцию мсье Дюбуа.

Где-то вдалеке послышался тревожный набат пожарной каланчи. Петербург просыпался, даже не подозревая, какая тьма шевелится под шелковыми скатертями его гостиных.