Глава 11. Сделка
Машка заранее объяснила мне, как найти маклерскую контору, и потому мы с Крушем отыскали ее без труда. Тем более, что инструкции звучали как "выйти на соседнюю улицу и найти желтый дом с вывеской "Контора присяжного маклера Соломонова". Подходящий под описание дом оказался сразу за поворотом переулка, который соединял улицы Большая, она же центральная, и Маковая, где стояла моя будущая кондитерская.
Мы с Крушем вошли внутрь прохладного помещения, и дверь отрезала нас от шума разговоров, криков мальчишек-газетчиков и ржания лошадей. Здесь было куда тише, а воздух пах старыми чернилами и почему-то луком. За столом сидел пожилой маклер, наверное, тот самый Соломонов, а рядом нервно переминался с ноги на ногу нынешний хозяин терема. Увидев нас с Крушем, он просиял.
— Господин Чернодум! — воскликнул он. — Вы пришли! Я уж думал, что, ну, мало ли. Цены нынче высокие, вдруг вы передумали?
— Я не передумываю. Давайте быстрее все оформлять.
Я никогда не любил все эти бумажные дела. В Империи у меня была дюжина специальных бумажных советников, а у каждого специального бумажного советника по дюжине секретарей, чтобы заниматься всей этой скучной, нудной, бессмысленной деятельностью. Но здесь из помощников у меня пока были только Круш, Тени и Машка, и за исключением Машки никто не годился на то, чтобы сделать необходимые бумажные дела. Потому что если Круш был хорош в подделке документов, это еще не значило, что он разбирался в их содержании.
— Прошу вас, присаживайтесь, господа, — маклер указал на стулья перед столом. Я сел на левый, а правый занял Круш, опередив хозяина терема. Тот неловко дернулся, но сделал вид, что просто переступил с ноги на ногу, а не пытался только что сесть на занятое котом место. Соломонова это развеселило. — Что же вы все так торопитесь? Молодежь, хе-хе, — не то рассмеялся, не то закашлялся он. От этого еще сильнее запахло луком. — Ваши документы, пожалуйста.
Я достал паспорт и небрежно протянул его маклеру, как будто это для меня было привычным делом, и я показывал документы всем желающим по сто раз на дню.
Соломонов взял паспорт и долго его изучал. Круш нервно дернул хвостом, потом еще раз, зато я ничем не выдал волнения. Если он обнаружит подделку, я просто его испепелю и скажу, что так и было.
— Прекрасно, Ксандримор Иванович, — наконец сказал маклер и принялся вписывать мою фамилию в подготовленный заранее бланк купчей. — Теперь подпишите здесь и здесь, — закончив и промакнув чернила промокашкой, он пододвинул бумагу и чернильницу ко мне. На ней уже было вписано имя продавца, адрес и описание терема. Прекрасно.
Я размашисто расписался, что было не очень удобно делать пером — но рефлексы опытного фальсификатора сработали как надо, и чернила с помощью магии легли так, как было нужно.
— Теперь оплата, — сказал маклер.
Ответственная за золото Тень вручила мне в руки сундук, и Соломонов и продавец терема уставились на мои руки, не заметив предшествующего колдовства. Я жестом переместил пятьсот монет на стол, и сундук так же незаметно для них исчез в теневом измерении.
Теперь взгляд Соломонова сосредоточился на монетах, а его седые брови поползли вверх.
— Деньги что, новые? — спросил он недоуменно. — Слишком уж блестят.
Я едва не чертыхнулся. Ну что ж такое — все-то им мое золото кажется подозрительным. То чеканка не та, то монеты слишком блестят. Тьфу.
Пока я досадовал, Круш лениво зевнул.
— Это наследство, — сказал он, как будто не было объяснения более обыденного и скучного.
— Наследство? — переспросил маклер, прищурившись. — От кого?
— От бабушки, — ответил кот.
— От чьей бабушки? — уточнил маклер.
— От моей, — сказал Круш.
Маклер перевел взгляд на меня.
— Правда?
— Мой секретарь так шутит, — сказал я, сохраняя серьезное лицо.
— Именно, — подтвердил Круш. — Это наследство от его бабушки.
Я подавился возмущением, но лишь потому, что присутствующих объяснение полностью устроило. Ну, Круш!
Маклер снова прищурился, отчего его пожилое лицо стало выглядеть еще более пожилым, и положил одну монету перед собой. Потом достал из ящика стола небольшой кристалл темно-синего цвета и прислонил к ней, отчего тот засветился белым светом.
— Золото настоящее, — сказал он.
Продавец хлопнул в ладоши.
— Ну слава богу! — воскликнул он. — Давайте же деньги!
Он протянул руки к монетам, но маклер прикрыл их своей ладонью.
— Сначала подписи в книге регистрации, — строго сказал он. — И печать конторы.
Продавец застонал, но послушался. Маклер медленно и тщательно поставил печать на купчей, затем вписал данные в большую книгу. После чего сделал две магические копии документов.
— Можно уже? — нетерпеливо спросил продавец.
— Можно, — наконец разрешил маклер.
Продавец схватил монеты обеими руками, ссыпал их в большой кожаный мешок и крепко завязал шнурки.
— Спасибо, господин Чернодум! — сказал он. — Спасибо! Вы не пожалеете! Дом отличный!
Он прижал мешок к груди и почти бегом покинул контору. Маклер проводил его взглядом.
— Вот ваш экземпляр купчей. Вот ваши ключи. Поздравляю с покупкой, сударь.
Я взял пахнущий луком документ и связку разнокалиберных ключей от дверей, ворот и калитки, кивнул и тоже поспешил выйти из конторы. Меня даже не удивила спешка продавца — мне тоже хотелось поскорее оказаться подальше от этого ядреного лукового духа. Лишь на улице я наконец осознал, что первый шаг сделан — и без всяких проблем.
Если не считать ими кощунственное вранье моего кота!
— "От бабушки", — передразнил я. — Как тебе это в голову пришло? Бедная моя бабуля, слышала бы она, что мы ее только что похоронили. Сама бы нас похоронила.
Круш тихо хихикнул.
— Так ей и надо. Ох и вредная старушка! При каждой встрече заставляла меня худеть и кормила какой-то капустой. Хоть какую-то пользу принесла.
* * *
Городничий Чародельска Федор Игнатьевич Попруйский сидел в своем кабинете и с наслаждением грыз сушку, макая ее в блюдце с медом. Перед ним на столе лежали несколько записок и один доклад.
Все документы касались одного и того же приезжего.
Федор Игнатьевич отложил сушку, вытер липкие пальцы о льняную салфетку и еще раз перечитал написанное. Некий Ксандримор Иванович Чернодум намедня прибыл к ним из Османской Империи и тут же принялся безобразничать. В частности, утопил в грязи по самую макушку князя Толстошеева и двух его прихвостней.
Городничий хмыкнул. Толстошеева он терпеть не мог. Мальчишка был дураком и бездарем, зато вот его родители в Петербурге — очень влиятельными людьми, а потому до поры до времени приходилось делать вид, что выходки оболтуса — сущие пустяки. Но сколько раз Федор Игнатьевич мечтал о том, чтобы кто-нибудь наконец поставил князька на место! И вот, пожалуйста — какой-то заезжий чужестранец исполнил его желание, но...
Тот же приезжий поутру повстречал на выгоне брата городничего Архипа и дважды приложил его кулаком по носу. Федор Игнатьевич вздохнул. Архип был большой головной болью — лентяй и пьяница, который при каждом удобном случае начинал махать кулаками, а то и хлыстом. Но все же он был его братом, и в другой ситуации чужестранец уже сидел бы за решеткой в управе, но...
Городничий побарабанил пальцами по столу. Нужно было все хорошенько обдумать. Слишком много планов было приведено в действие, слишком многое стояло на кону, и любая неосторожность могла все испортить.
Заявление братца-охламона Федор Игнатьевич у полицмейстерши поутру забрал. Троица дворян, к слову, жаловаться так и не явилась — сидели в усадьбе Толстошеева и носа не казали после позора, который видел весь трактир и болтун-конюх в придачу.
Городничий взял еще одну сушку, покрутил ее в пальцах и положил обратно на фарфоровое блюдечко.
Что до самого приезжего, тут донесения расходились в подробностях, но сходились в одном: маг он был сильный, возможно, даже очень сильный. Притом — подозрительный. И, видать, себе на уме. Совсем не такой, как простаки-местные — а "не таких" здесь не любили.
До того сильно не любили, что уже успели спозаранку, в десять часов, когда Федор Игнатьевич только явился на рабочее место, прибежать в управу целой делегацией — числом в четыре человека — и потребовать немедленно выдворить чужака из города от греха подальше. Лично им приезжий ничего дурного не сделал, но вид его им категорически не нравился.
Городничий фыркнул и все же взял новую сушку. Макнул ее в мед. Можно подумать, у него других забот нет, кроме как выгонять из города каждого, кто кому-то не понравился.
К тому же дело осложнялось тем, что этот "каждый" полчаса назад приобрел в центре Чародельска тот самый дом на Маковой. И, поговаривают, намерен крепко обосноваться в городе и даже открыть кондитерскую.
В последнее Попруйский мало верил. Ясное дело, что это был лишь предлог, не больше.
Очень любопытно, кто же он все-таки такой, этот Чернодум? Что замыслил? А главное — как можно с толком использовать его внезапное появление в Чародельске именно сейчас, в это судьбоносное время?
На этот счет у Федора Игнатьевича уже созревал прекрасный во всех отношениях план.