Глава 11. Сто один процент
Лес за воротами Чертога пах хвоей так остро, что защипало в носу, совсем как в первое утро, только тогда этот запах был чужим и слишком новым, а теперь стал просто запахом дома, в который наконец вернулись хозяева. Артем шел через него медленно, здоровой рукой придерживая обожженную, и под ногами шуршала настоящая, не рисованная трава.
Он оглянулся один раз, у самой кромки леса, туда, где еще утром стояли черные ворота Чертога. Теперь на их месте было просто пустое место в земле, заросшее по краям молодой травой, будто здание снесли много лет назад и никто уже не помнил, что там было. Ни трона, ни камня, ни даже пепла. Только пустое место, в самом обычном, не пугающем смысле слова.
— Тихо, — сказала Лия, идя рядом. Ее платье больше не мерцало. Ткань была просто тканью, темно-зеленой, с вышивкой по подолу, которую Артем видел впервые, потому что раньше ее всегда скрывала серая рябь. — Я забыла, каково это, когда мир не гудит от натуги.
— Он говорил, что умер первым, — сказал вдруг Артем, не глядя на нее. Эта мысль сидела в нем занозой с самого зала, и он наконец выпустил ее вслух. — Там, у трона. Что я умер на девяноста восьми процентах, а он — моя копия, которая вышла в мир вместо меня.
— И ты в это веришь?
— Нет, — Артем покачал головой. — Я потом, пока ты держала его за руку, тихо спросил у консоли. «inspect_flag: Кодс.жив». Ответ пришел за долю секунды: «true», без вариантов. Он это не проверял. Он это сказал, потому что ему было проще думать, что мы оба ненастоящие, чем что настоящий — только он один, и то ненадолго. Человеку легче умирать в хорошей компании, даже выдуманной.
Лия ничего не ответила, только на секунду сжала его здоровую руку, совсем коротко, без слов, и они пошли дальше.
— Знаешь, что странно, — сказала она чуть позже, когда лес расступился и открылся вид на дорогу, целую, без единой прорехи, до самого горизонта. — Я ведь тоже сказала бы что-нибудь такое на его месте. Мы все тут, в этом мире, слишком долго жили с чужими ярлыками вместо имен. Проводник. Смотритель. Архитектор. Легко перепутать себя с ролью, если роль ты играешь достаточно долго.
— А как тебя зовут на самом деле? — спросил Артем. — Не «стартовый проводник». Настоящее имя.
Лия задумалась так надолго, что он решил, будто вопрос ее обидел.
— Лия, — сказала она наконец, будто пробуя слово на вкус впервые в жизни. — Просто Лия. Раньше это было строчкой в моем описании. Теперь, кажется, это я и есть.
Три дня пути назад заняли меньше времени, чем показалось Артему: мир, переставший гнить с краев, будто сам подтягивал дорогу под ноги, торопясь наверстать. К вечеру второго дня они вышли туда, где раньше карта показывала рваный серый край, а теперь снова была просто карта: реки, дороги, деревни, ни одной дыры. К полудню третьего они увидели мост.
Тот самый. Недостроенный, замерший на середине шесть лет назад, когда новичок по имени Кодс довел свою проводницу до половины дороги и выключил монитор. Доски на дальней половине моста были другого цвета, светлее, будто их положили только что и не успели состарить.
Артем остановился на краю недостроенного пролета и посмотрел на Лию.
— Доведи меня, — сказал он тихо. — На этот раз до конца. Хочу закрыть это как следует, раз уж я вернулся за квестами.
Лия улыбнулась, впервые за все восемь дней по-настоящему, не тем аккуратным трагическим полуоскалом, каким улыбаются люди, которых медленно съедают заживо, а обычной, живой, немного смущенной улыбкой.
— Идем, проводник, — сказала она и первой ступила на старые доски.
Они прошли мост вместе, шаг в шаг, и когда нога Лии коснулась дальнего берега, в воздухе без всякой драмы развернулось скромное серое окно, самое обычное из всех, что видел Артем за эти дни:
«Задание завершено: „Проведи новичка до Дубовой заставы“. Затрачено: шесть лет, один мост, одно терпение сверх всякой меры. Награда получена».
Лия рассмеялась, а потом заплакала, а потом снова рассмеялась, и Артем понял, что за шесть лет ожидания на середине моста она ни разу не позволила себе ни того, ни другого до конца.
У колодца в Дубовой заставе их встретил кузнец, тот самый, что когда-то сплюнул под ноги слово «поздно» и все равно протянул молот рукоятью вперед. Он стоял, глядя на целую, невредимую, дышащую деревню за спиной у Артема, и молчал так долго, что тишина начала казаться самостоятельным персонажем этой сцены.
— Значит, дошел, — сказал он наконец.
— Не один, — ответил Артем.
Кузнец посмотрел на пустое место рядом с ним, туда, где по всем законам жанра должен был стоять напарник, и понял без объяснений.
— Молот я не заберу обратно, — сказал он вместо соболезнований, потому что старые NPC не умели утешать словами, только делом. — Он твой. Заслужил.
— Он ваш общий, — тихо поправил Артем. — Ковали вы. Держал он. Бил я. Три автора у одного оружия, так честнее.
Кузнец кивнул, принимая это без спора, и вдруг спросил, глядя куда-то вбок, будто задавать такие вопросы прямо было для него слишком:
— А те трое, что уходили к Чертогу до тебя? Лучница с восточных полей, щитоносец из гарнизона, девчонка, что объезжала лошадей для почты. Мы их тоже ждали.
Артем на секунду задумался о трех пятнах у подножия рухнувшего трона, о луке без тетивы, о щите с облупившейся эмблемой, о детской перчатке для верховой езды.
— Они не вернутся, — сказал он честно, потому что врать кузнецу, который однажды уже проводил героя молча, было бы хуже правды. — Но то, что их держало, я разобрал по кирпичику. Больше никто не пропадет там, куда они ушли.
Кузнец долго молчал, потом снял с пояса моток веревки и молча начал вязать на нем три узла, по одному на каждого, тем же привычным жестом ремесленника, каким шесть лет назад ковал молот для человека, который не пришел.
— Будем помнить хотя бы так, — сказал он. — Мы, кузнецы, не умеем произносить речи. Зато умеем не забывать руками.
К вечеру Артем стоял у самого края деревни, там, где раньше начиналась серая рана Пустоты, а теперь просто шла обычная дорога дальше, в мир, который снова был целым. В воздухе перед ним висело окно, спокойное и деловое, ждавшее ответа уже почти сутки:
«Доступен персональный выход. Артем Кодс, подтвердите готовность».
— Ты не останешься? — спросила Лия, хотя, кажется, уже знала ответ.
— У меня там мать, — сказал Артем. — И отец, который выжил после того звонка шесть лет назад, а я так и не удосужился толком спросить, как он. И работа, которую, возможно, теперь придется поменять, — он посмотрел на свою обожженную руку, серую в прожилках, все еще плохо слушающуюся, — потому что тестировщик с такими пальцами долго не протянет. А ты?
— А я, кажется, наконец знаю, зачем шесть лет стояла на середине моста, — Лия обвела рукой деревню, дорогу, лес, живой и настоящий до последнего листа. — Кто-то должен встречать следующих. Не потому что трон заставляет. Потому что я сама выбираю. Это разные вещи, Кодс. Ноль тебе бы это подтвердил.
— Спасибо, — сказал Артем и вдруг понял, что впервые за много лет говорит это слово не автоматически, не в дверях, не мимоходом, а по-настоящему, глядя человеку в глаза. — За мост. За то, что достучалась. За все.
— Скажи мне честно одну вещь, — попросила Лия. — Если бы система дала второй персональный слот, ты бы забрал меня с собой? В свой мир, к своей матери?
Артем думал над этим дольше, чем следовало бы, если бы хотел соврать красиво.
— Не знаю, — признался он. — Я бы хотел. Но ты выросла из этой земли, Лия, из здешнего воздуха и здешних правил. Не уверен, что там, у меня, ты осталась бы собой, а не диковинным экспонатом за стеклом. Здесь ты нужна. Там ты будешь просто удивительной.
— Честный ответ, — она кивнула, будто именно этого и ждала. — Знаешь, за шесть лет на мосту я так и не научилась ненавидеть тебя до конца. А стоило бы. Иди уже.
Она толкнула его в плечо, и в этом жесте не было ни капли картонности, только обычная человеческая нежность, которая не нуждается в красивых словах.
— Дверь открыта не навсегда, — добавила Лия, кивнув на мигающую строку. — А следующего, кто сюда упадет, встречу я сама. Без чужих подсказок с форума.
Артем улыбнулся, поднял здоровую руку и коснулся мигающей строки.
Свет ударил в лицо так же внезапно, как шесть лет назад бил из монитора в четвертом часу ночи, только на этот раз он не жмурился и не тянулся к кнопке выключения. Он открыл глаза уже в своей комнате, на смятой постели, с ноющей правой рукой, лежащей поверх одеяла неестественно, будто и здесь она успела запомнить, чего ей стоило разорвать чужой провод. За окном было раннее утро, настоящее, невыдуманное, с обычным серым питерским небом, которое не умела рисовать никакая система в мире.
Он полежал так минуту, слушая, как где-то на кухне мать гремит чайником, и вдруг понял, что впервые за шесть лет ему хочется встать и пойти туда, а не отвернуться к стене и снова закрыть глаза.
Правая рука слушалась плохо: три пальца сжимались через силу, а мизинец не гнулся совсем, будто там навсегда осталась зазубрина от чужого клинка. Артем посмотрел на нее долго, без паники, тем самым спокойным, тестерским взглядом, каким когда-то разглядывал баги в чужих играх, и решил, что отчет по этой находке напишет как-нибудь потом.
Он встал, вышел на кухню и, прежде чем мать успела спросить, как ему спалось, крепко ее обнял здоровой рукой и той, что уже не была прежней, но все еще была его.
— Ты меня раздавишь, — сказала мать, смеясь и не отстраняясь. — Что с тобой сегодня?
— Соскучился, — честно ответил Артем. — Как папа?
Мать замерла на секунду, удивленная не самим вопросом, а тем, с какой прямотой он прозвучал, без обычной формальной вежливости, за которой сын прятался последние шесть лет.
— Хорошо, — сказала она. — Ворчит на кардиолога, гоняет голубей во дворе, спрашивает, когда ты заедешь. Я скажу ему, что заедешь.
— Скажи, что уже еду, — Артем взял со стола ключи здоровой рукой, неловко, непривычно, потому что правая теперь помнила себя иначе. — Пап шесть лет ждал ответа на один звонок. Пусть хотя бы этот я дам без опоздания.
Он вышел за дверь в самый обычный, неотредактированный день, где не было ни системных окон, ни полосок здоровья, ни архитекторов, и где единственным настоящим показателем прогресса оставалось то немногое, что человек делает вовремя, а не переносит на потом.