Пепел на твоём имени

В нашей деревне не говорят чужих имён над огнём. Этому учат раньше, чем ходить.

Мать вбивала это в меня вместе с прочими правилами: не свисти в доме, не оставляй нож лезвием вверх, не зови никого по имени, когда в очаге живое пламя. Я спрашивала — почему. Она отвечала: потому что услышат. Я спрашивала — кто. Она замолкала и начинала мешать в котле сильнее, чем нужно.

Мне было двадцать три, когда я нарушила правило. Не из смелости. Из усталости.

В ту ночь у нас в доме умирал человек. Чужой, подобранный на тракте: обгоревший до костей с одной стороны, целый с другой, будто его провели сквозь стену огня и вытащили в последний момент. Он лежал у нас три дня, потому что везти его было некуда, и три дня я меняла ему тряпки и вливала в него воду с ложки.

На третью ночь он открыл глаза.

— Скажи ему, — прохрипел он. — Скажи, что я не отдал.

— Кому сказать?

Он назвал имя.

Я не расслышала. Я наклонилась ниже, к самому его рту, и переспросила — и он повторил, отчётливо, чётко, все три слога, и я, дура, повторила за ним вслух, чтобы запомнить.