Клеймо изгнанника. Дар, который жгут заживо

Раскаленное железо коснулось моего плеча в тот миг, когда я понял, что клеймо готовили не мне.

Боль пришла с запозданием, будто кто-то дернул за невидимую нить и только потом вспомнил включить звук. Я закричал вместе со всеми, кто стоял на площади перед Домом Вершининых, но кричал не от ожога. Я кричал, потому что за долю секунды до прикосновения услышал слово, которое кузнец процедил сквозь зубы: «Прости, барчук, приказ старшего».

Приказ был на меня. Захара Вершинина, седьмого и последнего сына, того самого, кого называли браком крови. А клеймо предназначалось для конюха Гришки, укравшего с торга две подковы. Кто-то в последний момент переставил бирки на щиколотках, и палач, привыкший работать не глядя в лица, взял первое тело по счету.

Первым телом оказался я.

Толпа ахнула, когда дым от паленой кожи поплыл над площадью, а я, вместо того чтобы упасть и завыть, как полагалось приговоренному к клейму отступника, встал на колени сам и посмотрел на кузнеца снизу вверх.