Он спас мне жизнь, а забрал сердце

Первым, что вернулось к Нике, был свет. Не солнечный, не теплый, а ровный и мертвый, будто кто-то держал у самого лица лампу и не собирался ее убирать. Она попыталась отвернуться и не смогла. Тело не слушалось. Оно вообще не ощущалось как ее, скорее как чужой чемодан, который зачем-то поставили сверху и забыли снять.

Потом пришел звук. Тонкий, настойчивый писк повторялся с упрямством дятла, и где-то за ним шуршали шаги, звякал металл, тихо переговаривались голоса. Ника разлепила веки, и белый потолок обрушился на нее всей своей пустотой. Ни трещинки, ни пятна, ни знакомой люстры с тремя плафонами, из которых один перегорел еще в августе и до которого у нее все не доходили руки. Чужой потолок. Чужой свет. Чужой писк над ухом, который, как она вдруг поняла, считал ее собственное сердце.

— Она открыла глаза, — сказал кто-то сбоку, и голос был женский, усталый. — Артем Игоревич. Семнадцатая пришла в себя.