Он спас мне жизнь, а забрал сердце

Первым, что вернулось к Нике, был свет. Не солнечный, не тёплый, а ровный и мёртвый, как будто кто-то держал у самого лица лампу и не собирался её убирать. Она попыталась отвернуться и не смогла. Тело не слушалось. Оно вообще не ощущалось как её, скорее как чужой чемодан, который зачем-то поставили сверху.

Потом пришёл звук. Тонкий, настойчивый писк повторялся с упрямством дятла, и где-то за ним шуршали шаги, звякал металл, тихо переговаривались голоса. Ника разлепила веки, и белый потолок обрушился на неё всей своей пустотой. Ни трещинки, ни пятна, ни знакомой люстры. Чужой потолок. Чужой свет. Чужой писк над ухом, который, как она вдруг поняла, считал её собственное сердце.

— Она открыла глаза, — сказал кто-то сбоку, и голос был женский, усталый. — Артём Игоревич, семнадцатая пришла в себя.

Семнадцатая. Она была теперь номером. Ника хотела спросить, где она, но вместо слов вышел сухой хрип, царапнувший горло изнутри так, будто она глотала песок. В поле зрения вплыло лицо. Мужское, небритое, с тенями под глазами и внимательным, цепким взглядом, каким смотрят люди, привыкшие за секунды решать, будешь ты жить или нет.