Глава 2. Каждый день в четыре

Из реанимации её перевели через девять дней. Палата на двоих в травматологии показалась Нике почти роскошью: настоящее окно, тумбочка, стакан с водой, до которого можно дотянуться самой. Самой — это было важно. Первую неделю в общем отделении она заново училась вещам, которые раньше делала не задумываясь. Держать ложку. Садиться. Переворачиваться на бок, не крича от боли в сросшихся рёбрах и штифте, вбитом в бедро.

Артём Игоревич появлялся каждый день. Сначала она думала, что так положено, что он обходит всех, кого вытащил, и она у него просто одна из многих. Потом сосчитала: реанимация внизу, а она давно наверху, в чужом отделении, где у него нет ни пациентов, ни обязанностей. Он приходил не по работе. Он приходил к ней.

— Вы опять не ели, — сказал он однажды, кивнув на нетронутый поднос. Было около четырёх — он всегда заглядывал после смены, между дневной и ночной жизнью больницы, в тот сквозной час, когда коридоры пустеют. — Ника, так не пойдёт. Кости не срастаются на воздухе и обиде.

— Я не голодна.

— Вы не голодны уже пятый день. — Он придвинул табурет, сел, взял с подноса вилку и невозмутимо протянул ей. — Это не переговоры. Это лечение. Три ложки. Я подожду.

— Вы всегда такой?

— Какой?

— Упрямый.

— Хуже, — сказал он серьёзно. — Я терпеливый. Упрямые сдаются первыми.

Она взяла вилку, чтобы он замолчал. Съела три ложки остывшей каши, потом ещё три, и поймала себя на том, что впервые за много дней чувствует хоть какой-то вкус. Он смотрел на неё без торжества, просто с тихим, ровным вниманием, и Нике вдруг стало невыносимо от того, что кто-то видит её вот такой — с немытыми волосами, с жёлтым синяком в пол-лица, беспомощную, зависящую от чужой ложки.

— Не смотрите на меня, — сказала она резко. — Я знаю, как выгляжу.

— Вы выглядите как человек, который выжил там, где не выживают, — ответил Артём спокойно. — Я видел вашу машину на снимках. Точнее, то, что от неё осталось. Так что нет, Ника, я не буду отворачиваться. Мне нравится на вас смотреть. Это доказательство, что я не зря не спал те четверо суток.

Она не нашлась, что ответить, и он, будто испугавшись собственных слов, тут же перевёл разговор на понедельничную комиссию, на разработку ноги, на то, что скоро принесут костыли. Но что-то в воздухе между ними сдвинулось и обратно уже не встало.

Реабилитация была войной, которую Ника вела в основном сама с собой. По ночам к ней возвращалась авария — не картинкой, память об ударе так и не вернулась, а всем телом, липким ужасом, от которого она просыпалась с криком и мокрой спиной. Днём приходила вина, куда более тяжёлая, чем штифт в бедре. Это она уговорила Костю ехать в тот вечер. Это она сказала: поехали, ну что мы будем сидеть, я соскучилась по морю. Если бы не она, он был бы жив. Эту мысль Ника носила в себе, как осколок, который хирурги почему-то забыли вынуть.

Она рассказала об этом Артёму на третьей неделе. Не собиралась — вырвалось. Он молча выслушал, не перебивая, не бросаясь утешать, а когда она закончила, долго молчал, глядя в окно.

— Знаете, сколько людей я вытащил, которые потом жалели, что выжили? — сказал он наконец. — Первый год работы я думал, что моя задача — чтобы сердце билось. Оказалось, это только полдела. Вина, которую вы носите, Ника, — она настоящая. Я не буду говорить вам глупости про то, что вы не виноваты. Вы сами решаете, виноваты или нет. Но я точно знаю одно: мёртвым не станет легче оттого, что вы похороните себя рядом. А вот вам — станет только хуже.

— Вам легко говорить, — сказала она горько. — Вы спасаете. А я убиваю.

Он посмотрел на неё так, что она осеклась. В его глазах впервые мелькнуло что-то тёмное, личное, будто она случайно наступила на что-то живое.

— Не всё так просто, как кажется с больничной койки, — сказал он тихо. — И спасают не всегда тех, кого надо. И умирают не всегда виноватые. Поверьте человеку, который стоял по обе стороны этой границы.

Ника хотела спросить, что он имел в виду, но в палату вошла медсестра с капельницей, и момент растворился.

Дни складывались в недели. Она сделала первый шаг на костылях — он держал её за локоть, и она вцепилась в его руку так, что оставила следы ногтей, а он даже не поморщился. Она впервые за месяц засмеялась — над его дурацкой историей про интерна, который перепутал кабинеты и полчаса вдохновенно осматривал электрика. Она стала ждать четырёх часов. Ловить себя на том, что причёсывается перед его приходом, и злиться на себя за это, потому что какое право она имеет причёсываться, улыбаться, ждать, когда Костя лежит на Смоленском под гранитной плитой, которую выбирала не она, а его мать.

— Это неправильно, — сказала она однажды вслух, глядя в потолок, когда Артём уже собирался уходить.

Он остановился в дверях.

— Что неправильно?

— То, что мне с вами легче, чем должно быть, — призналась Ника, не поворачивая головы. — Я не имею права. Я не могу его вот так… заменить. Тёплой рукой и кашей.

Артём долго стоял в дверном проёме, и свет из коридора делал его силуэт тёмным, нечитаемым.

— Никто никого не заменяет, Ника, — сказал он наконец. — Я не занимаю его место. У меня своё. — Он помолчал. — И я, кажется, зашёл в него дальше, чем имел право как ваш врач. Так что если хотите, чтобы я перестал приходить, — скажите сейчас. Я пойму.

Она молчала целую вечность. За окном темнело, где-то капал кран, аппарат в коридоре мерно пикал чьё-то чужое сердце.

— Не переставайте, — сказала она тихо. И услышала, как он выдохнул — так, словно всё это время не дышал.