Глава 2. Сквозной час

Из реанимации ее перевели через девять дней.

Каталку катили долго, через два лифта и переход, и Ника всю дорогу смотрела вверх, потому что смотреть могла только вверх, и потолки менялись у нее над лицом, как кадры: белый глухой в реанимации, потом решетчатый с лампами в переходе, потом обычный, крашеный, с желтым потеком в углу. На этом потеке она и поняла, что жива. Не на словах врача, не на цифрах монитора. На желтом пятне протечки в травматологии, потому что в том, белом и чистом мире таких пятен не бывало.

Палата на двоих показалась ей почти роскошью. Настоящее окно, тумбочка, стакан с водой, до которого можно дотянуться самой. Самой. Это оказалось важнее всего остального.

Первую неделю в общем отделении она заново училась вещам, которые раньше делала не задумываясь. Держать ложку. Садиться, придерживая себя за поручень. Переворачиваться на бок, не крича от боли в сросшихся ребрах и в бедре, куда вбили штифт, длинный титановый стержень, о котором ей сказали, что он теперь ее навсегда, как пломба, только внутри кости.

Соседку звали Зоя Марковна, ей было под семьдесят, она сломала шейку бедра, поскользнувшись на собственном балконе, и ко всему на свете относилась с непробиваемым весельем.

— Ты, девочка, не реви, — сказала она в первый же вечер, услышав из-за занавески сдавленное. — Я тебе так скажу. Кости срастаются. Мужики находятся. А вот дурь из головы уходит только годам к шестидесяти, и то не у всех.

— У меня жених погиб, — сказала Ника в потолок.

Зоя Марковна помолчала.

— Тогда реви, — согласилась она. — Только по расписанию. Утром реви, а вечером телевизор.

Артем Игоревич появлялся каждый день. Сначала она думала, что так положено, что он обходит всех, кого вытащил, и она у него просто одна из многих. Потом сосчитала. Реанимация внизу, на первом, а она давно наверху, в чужом отделении, где у него нет ни пациентов, ни обязанностей, ни права назначать. Он приходил не по работе.

Он приходил в четыре.

Про четыре часа надо сказать отдельно, потому что для Ники это был не просто час на циферблате. Полтора года подряд ровно в четыре ей приходило сообщение от Кости. Всегда. Где бы он ни был, что бы ни делал, на переговорах, за рулем, в чужом городе. Спишь, соня? Фотография стакана кофе, который он пил без нее. Смешная рожица. Однажды он прислал в четыре просто точку, а потом перезвонил и объяснил, что был в лифте и очень торопился, чтобы она не подумала, будто он забыл. Это стало их личной религией. Тело выучило этот час наизусть, как собака выучивает звук хозяйского ключа.

И вот теперь, в травматологии, ее тело исправно просыпалось к четырем, тянулось к тумбочке, где лежал новый, купленный Дашей телефон с пустым списком, и находило там тишину.

А в дверь входил Артем.

Она долго не могла понять, издевательство это или милосердие.

— Вы опять не ели, — сказал он однажды, кивнув на нетронутый поднос. — Ника, так не пойдет. Кости не срастаются на воздухе и обиде.

— Я не голодна.

— Вы не голодны уже пятый день. — Он придвинул табурет, сел, взял с подноса вилку и невозмутимо протянул ей. — Это не переговоры. Это лечение. Три ложки. Я подожду.

— Вы всегда такой?

— Какой?

— Упрямый.

— Хуже, — сказал он серьезно. — Я терпеливый. Упрямые сдаются первыми.

Она взяла вилку, чтобы он замолчал. Съела три ложки остывшей каши, потом еще три, и поймала себя на том, что впервые за много дней чувствует хоть какой-то вкус. Он смотрел на нее без торжества, просто с тихим ровным вниманием, и Нике вдруг стало невыносимо от того, что кто-то видит ее вот такой: с немытыми волосами, с желтым синяком в пол-лица, беспомощную, зависящую от чужой ложки.

— Не смотрите на меня, — сказала она резко. — Я знаю, как выгляжу.

— Вы выглядите как человек, который выжил там, где не выживают, — ответил Артем спокойно. — Я видел вашу машину на снимках. Точнее, то, что от нее осталось. Так что нет, Ника, я не буду отворачиваться. Мне нравится на вас смотреть. Это доказательство, что я не зря не спал те четверо суток.

Она не нашлась, что ответить, и он, будто испугавшись собственных слов, тут же перевел разговор на разработку ноги, на то, что скоро принесут костыли, на укол в живот, который ей делают каждое утро.

— Кстати, про уколы. — Он подцепил с тумбочки блистер, оставленный сестрой. — Это разжижающее. Пока колют, потом перейдете на таблетки. И будете пить их долго после выписки.

— Зачем?

— Затем, что у вас в бедре железо и вы почти не двигаетесь. Кровь в неподвижной ноге стоит. Где кровь стоит, там она сворачивается. Сгусток может уйти с током вверх. — Он положил блистер обратно, ровно, к самому краю. — Это самая скучная и самая важная таблетка в вашей жизни. Ее нельзя пропускать. Ни в депрессии, ни в отпуске, ни в счастье.

— А если пропущу?

— Тогда однажды у вас без всякой причины заболит нога и станет нечем дышать, — сказал он. — И тут уже как повезет со скорой.

Он сказал это тем же тоном, каким говорил про кашу, и Ника запомнила, но не испугалась. Испугаться она в тот месяц вообще ничего не могла: страх, как и все прочее, у нее отключили вместе с болью.

Реабилитация была войной, которую Ника вела в основном сама с собой.

По ночам возвращалась авария. Не картинкой, память об ударе так и не вернулась, а всем телом: липким ужасом, от которого она просыпалась с криком и мокрой спиной, и Зоя Марковна за занавеской шептала в темноту свое ровное «ничего, девочка, ничего».

Днем приходила вина, куда более тяжелая, чем штифт в бедре. Это она уговорила Костю ехать в тот вечер. Они гостили у его матери на даче под Приозерском, и все складывалось так, как складывалось у них всегда: он хотел остаться до утра, она заторопилась в город. У нее был заказ, свадьба Гусевых, двести гортензий, которые надо принять в шесть утра. Гортензии. Она села в машину из-за гортензий и сказала: поехали, ну что мы будем тут сидеть.

Если бы не она, он был бы жив. Эту мысль Ника носила в себе, как осколок, который хирурги почему-то забыли вынуть.

Она рассказала об этом Артему на третьей неделе. Не собиралась, вырвалось. Он молча выслушал, не перебивая, не бросаясь утешать, а когда она закончила, долго молчал, глядя в окно.

— Знаете, сколько людей я вытащил, которые потом жалели, что выжили? — сказал он наконец. — Первый год работы я думал, что моя задача в том, чтобы сердце билось. Оказалось, это только полдела. Вина, которую вы носите, Ника, настоящая. Я не буду говорить вам глупости про то, что вы не виноваты. Вы сами решаете, виноваты или нет. Но я точно знаю одно. Мертвым не станет легче оттого, что вы похороните себя рядом. А вот вам станет только хуже.

— Вам легко говорить, — сказала она горько. — Вы спасаете. А я убиваю.

Он посмотрел на нее так, что она осеклась. В его глазах впервые мелькнуло что-то темное, личное, будто она случайно наступила на что-то живое.

— Не все так просто, как кажется с больничной койки, — сказал он тихо. — И спасают не всегда тех, кого надо. И умирают не всегда виноватые. Поверьте человеку, который стоял по обе стороны этой границы.

Ника хотела спросить, что он имел в виду, но в палату вошла медсестра с капельницей, и момент растворился.

Даша ворвалась в ее больничную жизнь на четвертой неделе, в куртке нараспашку, с пакетом, из которого торчали домашние тапки, палка колбасы и две банки маминых огурцов.

— Значит так, — сказала она, оглядев палату, Зою Марковну, поднос и Нику. — Меня к тебе не пускали три недели, врали про режим. Я скандалила на весь первый этаж. Меня пустил какой-то молчаливый, высокий, посмотрел на меня, как на пожар, и сказал сестре: пропустите, ей можно.

Даша была ее правой рукой в студии, флористом от бога и человеком без единого фильтра между мыслью и словом. Она разложила огурцы на тумбочке, села на кровать, взяла Нику за обе руки и сказала:

— Все. Теперь я тут каждый день.

И заплакала первой, раньше Ники, громко и некрасиво, и от этого Нике вдруг стало легче, чем от всех капельниц вместе взятых.

Заказы Даша тянула одна. Про свадьбу Гусевых она не сказала ни слова, и Ника не спросила, но однажды сама, среди ночи, вспомнила про двести гортензий и заплакала так, что прибежала дежурная.

Первый шаг на костылях случился в начале ноября.

Ее подняли двое: реабилитолог, крепкая женщина с руками грузчика, и Артем, оказавшийся в зале случайно, то есть, конечно, не случайно. Ника встала, и пол под ней качнулся, и мир, к которому она привыкла в горизонтальном виде, вдруг развернулся вертикально и оказался очень страшным.

— Не смотрите под ноги, — сказал Артем. — Смотрите на меня.

Она вцепилась в его предплечье так, что оставила четыре белых следа от ногтей, и сделала шаг. Потом второй. На третьем ее повело, и он поймал, и она уткнулась лбом ему в плечо, задыхаясь, и халат у него пах хлоркой, кофе и чем-то еще, теплым, человеческим.

— Три метра, — сказал он ей в макушку. — Между прочим, рекорд отделения.

— Врете.

— Вру, — согласился он. — Но вы прошли.

Она впервые за месяц засмеялась через неделю после этого, над его дурацкой историей про ординатора Мишу Кравцова, который перепутал кабинеты и полчаса вдохновенно осматривал электрика, менявшего розетку. Смеяться было больно, ребра отзывались на каждый толчок, и она смеялась, держась за бок, и по щекам текли слезы, и она сама уже не понимала, от боли они или от смеха.

Кравцов, кстати, оказался настоящим и заходил иногда сам, длинный, лохматый, вечно с недопитым чаем, и объяснял ей ее же анализы так подробно, будто она собиралась пересдавать за него экзамен.

— Вам это неинтересно, — говорил он виновато.

— Мне это единственное сейчас и интересно, — отвечала Ника. — Я, Миша, месяц лежу и не понимаю про себя ничего. Хоть кто-то говорит со мной как с человеком, у которого есть голова.

Она стала ждать четырех часов.

Ловить себя на том, что причесывается перед его приходом. Что просит Дашу привезти нормальный шампунь. Что смотрит на дверь. И злиться на себя за это, потому что какое право она имеет причесываться, улыбаться, ждать, когда Костя лежит на Смоленском под гранитной плитой, которую выбирала не она, а его мать.

Кофе он начал носить в начале ноября. Приносил в кармане халата, в бумажном стакане, прикрытом ладонью, потому что кофе на этаже был не положен, и ставил ей на тумбочку с таким видом, будто передавал шифровку.

— Вы понимаете, что это подсудное дело, — говорила Ника.

— Я реаниматолог, — отвечал он. — Мне и не такое сходило.

— Это неправильно, — сказала она однажды вслух, глядя в потолок, когда Артем уже собирался уходить.

Он остановился в дверях.

— Что неправильно?

— То, что мне с вами легче, чем должно быть, — призналась Ника, не поворачивая головы. — Я не имею права. Я не могу его вот так заменить. Теплой рукой и кашей.

Артем долго стоял в дверном проеме, и свет из коридора делал его силуэт темным, нечитаемым.

— Никто никого не заменяет, Ника, — сказал он наконец. — Я не занимаю его место. У меня свое. — Он помолчал. — И я, кажется, зашел в него дальше, чем имел право как ваш врач. Так что если хотите, чтобы я перестал приходить, скажите сейчас. Я пойму.

Она молчала целую вечность. За окном темнело, где-то капал кран, аппарат в коридоре мерно пикал чье-то чужое сердце.

— Не переставайте, — сказала она тихо.

И услышала, как он выдохнул. Так, словно все это время не дышал.

Он вышел, и Ника лежала, глядя в потолок, и впервые за много недель ей было не страшно, а просто тепло, и она даже позволила себе на минуту не думать ни о вине, ни о Смоленском кладбище, ни о том, какая она стала.

А потом за дверью, в коридоре, кто-то торопливо окликнул:

— Артем Игоревич! Вас Гладышев с утра ищет. По семнадцатой бумаги пришли, из следствия. Он сказал, чтобы вы сразу к нему, как освободитесь.

Шаги затихли. Ника лежала, глядя в желтый потек на потолке, и очень медленно поворачивала в голове одно слово.

Семнадцатая.

Это была она.