Глава 1. Белый потолок

Первым, что вернулось к Нике, был свет. Не солнечный, не теплый, а ровный и мертвый, будто кто-то держал у самого лица лампу и не собирался ее убирать. Она попыталась отвернуться и не смогла. Тело не слушалось. Оно вообще не ощущалось как ее, скорее как чужой чемодан, который зачем-то поставили сверху и забыли снять.

Потом пришел звук. Тонкий, настойчивый писк повторялся с упрямством дятла, и где-то за ним шуршали шаги, звякал металл, тихо переговаривались голоса. Ника разлепила веки, и белый потолок обрушился на нее всей своей пустотой. Ни трещинки, ни пятна, ни знакомой люстры с тремя плафонами, из которых один перегорел еще в августе и до которого у нее все не доходили руки. Чужой потолок. Чужой свет. Чужой писк над ухом, который, как она вдруг поняла, считал ее собственное сердце.

— Она открыла глаза, — сказал кто-то сбоку, и голос был женский, усталый. — Артем Игоревич. Семнадцатая пришла в себя.

Семнадцатая. Она была теперь номером. Ника хотела спросить, где она, но вместо слов вышел сухой хрип, царапнувший горло изнутри так, будто она глотала песок пополам со стеклом. В поле зрения вплыло лицо. Мужское, небритое, с тенями под глазами и внимательным, цепким взглядом, каким смотрят люди, привыкшие за секунды решать, будешь ты жить или нет.

— Тихо, — сказал он. — Не надо говорить. У вас трубка была в горле еще утром, связки саднят. Просто моргните, если слышите меня.

Ника моргнула. Мужчина коротко кивнул, словно она сдала важный экзамен.

— Меня зовут Артем Игоревич. Вы в реанимации городской больницы. Вы попали в аварию. Вас привезли к нам четверо суток назад. Было тяжело, но самое страшное позади. Слышите? Позади.

Четверо суток. Слова падали в нее, как камни в колодец, и ни одного всплеска. Авария. Она не помнила никакой аварии. Она помнила мокрый асфальт в свете фар, помнила, как смеялась, откинув голову, помнила теплую ладонь на своем колене и голос, который говорил ей что-то про кольцо, про то, что не надо было экономить, надо было брать сразу то, первое.

Кольцо. Костя.

Сердце над ухом заколотилось чаще, писк сорвался в тревожную дробь, и лицо врача мгновенно изменилось, стало жестким, сосредоточенным.

— Так, не разгоняемся, — быстро сказал он, и его пальцы легли ей на запястье, сухие и прохладные. — Дышите. Со мной дышите. Вдох. Еще. Вы в безопасности.

Но она не хотела быть в безопасности. Она хотела повернуть голову и увидеть рядом Костю, потому что они ехали вместе, они всегда ездили вместе, он никогда не пускал ее за руль после того случая на кольцевой. Ника собрала все силы, какие в ней оставались, и вытолкнула из разодранного горла одно-единственное слово:

— Костя...

Она увидела, как что-то дрогнуло в его лице. Не удивление. Он знал, о ком она. Он ждал этого вопроса и все равно не был к нему готов, и это было хуже всего, потому что врачи, которые готовы, отвечают сразу.

— Меня зовут Артем, — повторил он тихо, будто это могло что-то заслонить. — Вероника Соловьева, верно? Ника. Мне так вас назвала сестра, она нашла документы.

— Где... Костя, — прохрипела Ника, и глаза, которые еще минуту назад не желали открываться, вдруг наполнились слезами, обжигающими, солеными, скатывающимися в уши.

Артем молчал. Он не отвел взгляд, и вот за это она потом будет ему благодарна, хотя тогда, в ту минуту, возненавидела его всем существом. Он не стал прятать глаза, не позвал кого-то другого сказать ей это, не спрятался за словами о том, что об этом позже, потом, когда окрепнете. Он просто сел на низкий табурет у койки, чтобы их лица оказались вровень, и накрыл ее холодную руку своей.

— Ника. Посмотрите на меня. Человек, который был с вами в машине. Мы сделали все, что могли. Все. Но он не выжил. Мне очень жаль.

Мир не рухнул. Это было странно, но никакого грохота не последовало. Просто из нее выкачали весь воздух, разом, до последнего глотка, и осталась звенящая пустота, в которой продолжал пищать ее собственный, зачем-то еще бьющийся, предатель-пульс.

— Нет, — сказала она одними губами. — Нет. У нас свадьба. В декабре. У меня платье висит.

— Я знаю, — сказал Артем, хотя ничего он не знал ни про какое платье. — Я знаю.

Она заплакала беззвучно, без сил даже на рыдание, только вода текла и текла из глаз, а он не убирал руку и не говорил больше ничего, потому что говорить было нечего, и это молчание оказалось единственным, что она могла тогда вынести. Сестра за его спиной что-то тихо готовила у стойки, аппараты жили своей жизнью, за окном без штор синело раннее петербургское утро, равнодушное и сырое.

— Вы будете жить, Ника, — сказал наконец Артем, и в его голосе не было ни бодрости, ни фальши, только тяжелая, взрослая уверенность. — Я вам обещаю. Это сейчас звучит как приговор, я понимаю. Но вы будете жить. И я не отойду.

Она не поверила ни единому слову.

Потом было темно и вязко, и в этой темноте кто-то ворочал ее тело, переворачивал, что-то делал с трубками, а она наблюдала за этим со стороны, из-под потолка, без всякого интереса. Один раз ей показалось, что она снова в машине и что стекло сыплется на колени мелким сахаром. Один раз показалось, что Костя сидит в изножье и молчит, обиженный, как умел обижаться только он: не глядя, поджав губы, всем видом сообщая, что она опять во всем виновата. Ника хотела ему что-то объяснить и не смогла вспомнить, что именно.

Сколько прошло, она не поняла. Свет из синего сделался серым, потом опять белым.

— Ну что, красавица, поехали, — сказал над ней бодрый женский голос. — На томограф. Не пугайся, там гремит, но не больно.

Ее везли по коридору, и Ника впервые увидела реанимацию не потолком, а немного сбоку: ряд одинаковых боксов, стеклянные перегородки, стойки с мешками растворов, зеленые кривые на мониторах. У каждой койки был номер. У ее собственной, она увидела, когда возвращались, на белой доске синим маркером было выведено: 17. Соловьева В.А. И ниже, мелко, рукой, к которой она потом привыкнет: сут. 4, стабильна, ЭДА.

Семнадцатая. Не Ника, не Вероника Андреевна, не девушка, которая тридцать один год носила это имя, украшала чужие свадьбы шелковыми пионами и умела за сутки собрать арку на сто персон. Просто койка семнадцать.

Сестру звали Людмила Петровна, и она была из тех женщин, которые за двадцать лет в реанимации разучились и жалеть, и не жалеть. Она обтирала Нику влажным полотенцем, приподнимала, придерживала, приговаривая ровное больничное «сейчас, сейчас», и от ее рук пахло хлоркой и почему-то яблоками.

— Дышать больно, — прошептала Ника на второй день. — Внутри.

— Ребра. Четыре штуки. И слева легкое поджимало, но обошлось. — Людмила Петровна поправила подушку. — Тебе повезло, детка. Не в том смысле повезло, в каком по телевизору говорят, а в настоящем. Тебя привезли, я думала, не наша уже.

— А кто привез?

Сестра на секунду замялась, но тут же нашлась.

— Скорая привезла, кто. Лежи давай, не разговаривай, тебе трубка все связки ободрала.

Артем приходил дважды в день, потом трижды, потом Ника перестала считать. Он появлялся в бокс беззвучно, смотрел на монитор, листал распечатки, задавал сестре короткие вопросы про диурез, про давление, про какие-то цифры, за которыми пряталась ее, Никина, жизнь. С ней он говорил иначе. Медленнее и проще.

— Больно?

— Да.

— По десятибалльной?

— Не знаю. Семь.

— Много. Добавим. — Он что-то отмечал в листе. — Ника, вам нельзя терпеть. Терпеть боль полезно только в кино. У боли есть работа: сообщить. Она сообщила, вы услышали, дальше она вредит.

— Вы всегда так говорите?

— Как?

— Будто читаете инструкцию к утюгу.

Он посмотрел на нее с интересом, впервые не как на пункт в листе назначений.

— Значит, силы возвращаются, — сказал он. — Раз хамите.

Она хотела ответить и заплакала. Это было унизительно и совершенно неуправляемо: слезы приходили сами, без причины, от того, что кто-то поставил стакан слишком громко, от запаха хлорки, от чужого кашля за стеклом. Артем не стал утешать. Он просто стоял рядом, пока она успокоится, и смотрел в окно, где на карнизе топтались мокрые голуби, и это, странным образом, помогало сильнее любых слов.

На пятый день ей принесли пакет с личными вещами. Прозрачный, больничный, с наклейкой, где чужим торопливым почерком было выведено: Соловьева В.А., дост. с места ДТП. Внутри лежала ее сумка, вернее то, что от нее осталось, разбухшая от воды, с оторванной ручкой. Косметичка. Ключи. Телефон с расколотым вдребезги экраном. И в отдельном пакетике, как в аптечном, ее кольцо.

Тонкое, белого золота, с крохотным камнем, который надо было ловить на свет, чтобы он хоть как-то заиграл. Тамара Львовна, увидев его на помолвке, подняла брови и обронила своим ровным голосом: не надо было экономить, Костенька. Ника тогда весь вечер держала руку под столом.

Она попросила надеть кольцо. Людмила Петровна покачала головой: пальцы отекшие, снимать потом придется резать. Ника попросила еще раз. Сестра вздохнула и надела ей кольцо на цепочку, а цепочку повесила на спинку кровати, у самого лица, чтобы Ника могла его видеть.

Ночью она смотрела на этот тусклый ободок и разговаривала с Костей. Про то, что зря они поехали. Про то, что надо было остаться на даче до утра, как он и хотел, а она заторопилась, ей вечно надо было домой, к своим лентам и заказам. Про то, что она согласна на любое, только пусть это будет не так, пусть кто-нибудь придет и скажет, что перепутали, что это ошибка, что в морге лежит другой мужчина в темно-синем пиджаке.

Никто не пришел.

На шестые сутки в реанимацию пустили посетителя. Ника услышала стук каблуков раньше, чем увидела ее: одиночный, твердый, безжалостно ровный. Тамара Львовна остановилась в дверях бокса, не переступая порога, будто боялась испачкаться. Черное пальто, глухой воротник, ни одной слезинки. Она смотрела на Нику долго, оглядывая ее всю: обритый висок, шину на ноге, трубки, синяк в половину лица.

— Живая, — сказала она наконец.

Голос был спокойный и от этого страшный.

— Тамара Львовна, — прошептала Ника. — Я не знаю, как...

— Не надо. — Женщина подняла ладонь. — Не сейчас. Я приехала посмотреть. Я посмотрела.

Она развернулась и ушла, и каблуки застучали обратно по коридору, ровно и твердо, ни разу не сбившись. Людмила Петровна, вошедшая через минуту, ничего не сказала, только глянула на монитор, где Никин пульс полз вверх, и молча добавила что-то в капельницу.

А в ту же ночь Ника, всплывая из тяжелого лекарственного сна, услышала за стеклом два голоса. Говорили негромко, как говорят на посту в четыре утра, когда отделение спит.

— Опять он тут. Вторые сутки без смены. Ты ему скажи, он тебя послушает.

— Никого он не послушает. — Это была Людмила Петровна. — Он ее сам привез. С места. И с тех пор не уходит.

Ника хотела удержать эти слова. Она хотела повернуть голову, спросить, о ком они, кто кого привез и почему это сказано таким тоном, будто там, за стеклом, знают про нее что-то, чего не знает она сама.

Но лекарство было сильнее. Темнота мягко забрала ее, и последним, что она услышала, был низкий ровный голос, отдающий кому-то распоряжения по семнадцатой койке.