Глава 3. Папка без имени

К выписке Ника подошла другим человеком. Она ходила уже без костылей, только с тростью, и трость эта злила её больше, чем боль, потому что была видимым знаком того, что прежняя Ника — быстрая, независимая, привыкшая нестись по жизни на своих двоих — осталась там, на мокром асфальте вместе с Костей. Но она ходила. И смеялась. И по вечерам, когда Артём привозил ей контрабандой нормальный кофе вместо больничной бурды, ей было почти хорошо, и от этого почти хорошо всё ещё делалось стыдно, но уже не так остро.

За два дня до выписки он не пришёл в четыре. Впервые за все недели. Ника прождала до пяти, до шести, извелась, придумала себе десяток катастроф и в итоге, разозлившись на собственную зависимость, доковыляла до сестринского поста узнать, работает ли сегодня доктор Веденеев из реанимации.

— Артём Игоревич? — Пожилая медсестра подняла глаза от журнала. — Работает, да не до вас ему сегодня, милочка. У них комиссия внизу. Разбор по вашему же случаю, кажется, наконец добрались. Столько времени тянули.

— Разбор? — Ника нахмурилась. — По моему случаю? Какой разбор?

Медсестра осеклась, будто сказала лишнее, и торопливо уткнулась обратно в журнал.

— Ой, да мало ли. По всем тяжёлым бывает. Вы идите, идите к себе, поздно уже.

Но Ника не пошла к себе. Что-то дёрнулось у неё внутри, тот самый инстинкт, что раньше в жизни спасал её от плохих сделок и плохих мужчин, и она, вместо того чтобы вернуться в палату, свернула к лифту и спустилась на второй этаж, где были ординаторская и кабинеты. Нога ныла, трость постукивала по линолеуму неприлично громко в пустом вечернем коридоре.

Дверь ординаторской была приоткрыта. Свет внутри не горел, только настольная лампа выхватывала угол стола, заваленного бумагами. Артёма не было. Ника хотела уже развернуться, когда взгляд сам собой упал на раскрытую папку под лампой — обычную картонную папку с завязками, каких сотни в любой больнице. Поверх лежал снимок: искорёженная машина, вид сверху, и она узнала её мгновенно, всем нутром, ещё до того, как прочитала. Синий универсал. Их машина.

Ника вошла. Она понимала, что нельзя, что это чужие документы, врачебная тайна, что угодно, — но ноги сами внесли её внутрь, и рука сама потянулась к бумагам. Протокол. Схема. И сверху, на официальном бланке с гербом, строчки, от которых у неё разом остановилось дыхание, то самое дыхание, которое так долго и упорно возвращал ей человек по имени Артём.

«Служебное расследование. По факту оказания медицинской помощи на месте ДТП…»

Она читала, и буквы прыгали. Первая бригада прибыла на место через семь минут. Пострадавший мужчина, тридцать один год, был жив. Слышите, был жив. У него фиксировался пульс. Решение о порядке эвакуации принимал старший бригады. Женщину, зажатую в салоне, извлекали дольше, её состояние оценили как критическое, приоритетное. Мужчину, у которого было наружное кровотечение, но стабильные показатели, оставили ждать вторую машину. Вторая машина застряла в пробке на мосту. Он умер в ней, не доехав, через сорок минут после того, как первую увезли. Ту, в которой лежала она.

Внизу страницы стояла подпись. Фамилия старшего той первой бригады, того, кто выбрал, кого спасать первым, кого увезти, а кого оставить истекать кровью на обочине в ожидании транспорта, которого не хватило.

«Веденеев А. И.»

Ника стояла, держась за край стола, и мир, который так медленно и трудно склеивался все эти недели, тихо, без грохота, снова расходился по швам. Артём. Это был Артём. Он был там, на дороге, в ту самую ночь, раньше, чем стал её врачом, раньше, чем сел на табурет у её койки и держал за руку. Он был тем, кто выбрал. Кто выбрал её. И оставил Костю.

Вот почему он не спал четверо суток. Вот почему приходил каждый день ровно в четыре. Вот почему в его глазах, когда она говорила о вине, всегда мелькало это тёмное, личное. Он спасал не пациентку. Он спасал ту, ради которой пожертвовал другим. Он вытаскивал с того света не её — свою совесть.

— Ника.

Она обернулась. Артём стоял в дверях, и лицо у него было белое, как тот самый потолок, который она увидела первым, вернувшись к жизни. Он смотрел на раскрытую папку у неё в руках, на снимок синего универсала, и не пытался ничего сказать, ничего спрятать, ничего объяснить наспех. Он просто стоял, и по этому молчанию, по этому раздавленному, обречённому молчанию она поняла, что всё, до последней строчки, — правда.

— Ты выбрал меня, — сказала она, и голос у неё был чужой, ровный, страшный. — В ту ночь. На дороге. Между мной и им — ты выбрал меня.

— Ника, послушай…

— Ты знал. Всё это время. Каждый день ты садился рядом и держал меня за руку — и знал. — Трость выскользнула из её пальцев и с грохотом упала на пол, но Ника этого даже не заметила. — Скажи мне, что я неправильно поняла. Скажи, что это не ты.

Артём открыл рот. Закрыл. И сделал единственное, чего она не могла ему простить и о чём будет помнить всю оставшуюся жизнь, — шагнул к ней, протягивая руку, ту самую сухую тёплую руку, за которую она столько раз держалась, как за последнюю нитку над пропастью.

— Не надо, — прошептала Ника, отступая к стене. — Не смей меня трогать.

И где-то очень далеко, на первом этаже, в тишине опустевшего вечернего отделения, тревожно и требовательно запищал чей-то монитор.