Глава 5. Выписка

В день выписки небо было плоское и белое, как больничный потолок, и Ника подумала, что даже за окном ей не дают передышки от этого цвета.

Артём пришёл с обходом. Как положено. Он стоял в изножье кровати, руки за спину, и говорил ровно, по пунктам: нагрузку на ногу дозировать, трость не бросать раньше времени, швы снять по месту жительства, контроль через две недели. Он ни разу не назвал её по имени. Ни разу не встретился глазами дольше, чем требует вежливость. Между ними стояла стена — ледяная, гладкая, выстроенная за одну ночь после той папки, — и он сам подавал ей кирпичи, аккуратно, по инструкции.

— Всё понятно? — спросил он в конце.

— Да, — сказала Ника, и слово вышло таким же сухим, как всё, что он говорил.

— Выздоравливайте.

Он вышел. Не «до встречи», не «берегите себя» — «выздоравливайте», как в справке. Она смотрела на закрытую дверь и думала: вот так люди и расстаются навсегда, буднично, между сменой капельницы и обходом травматологии наверху.

Даша ворвалась через полчаса — в куртке нараспашку, с пакетом, из которого торчали её домашние тапки и палка колбасы, потому что Даша считала, что человека, выписавшегося из больницы, надо первым делом накормить нормальной едой, а не этим их «бульоном из воздуха».

— Так, красавица, поехали отсюда, пока они не передумали, — сказала она, подхватывая сумку. — На меня тут врач один так глянул в коридоре, будто я украла его стетоскоп.

— Высокий? — вырвалось у Ники раньше, чем она успела прикусить язык.

— Молчаливый такой. — Даша прищурилась. — А что?

— Ничего.

Машина пахла Дашиными духами и мандаринами. Город плыл за стеклом — живой, мокрый, равнодушный. Ника держала трость между колен и смотрела, как чужие люди идут по своим делам, и не могла поверить, что месяц назад была одной из них.

Квартира встретила её тишиной и запахом пыли. И букетами.

Они стояли всюду — в коробках, в чехлах, разобранные и собранные. Пионы из шёлка, гортензии, эвкалипт, ленты, свечи в стеклянных колбах. Заказы. Чужие свадьбы, которые она оформляла до аварии, — часть развезли без неё, часть так и осталась ждать. Свадебный декоратор, живущий среди свадеб. В коридоре, прислонённая к стене, стояла её собственная арка — белая, увитая искусственной зеленью, которую она собирала по вечерам, напевая, для того дня, что должен был случиться в июне. Костина и её. Теперь арка смотрела на неё, как насмешка, как памятник несбывшемуся.

— Я уберу, — быстро сказала Даша, поймав её взгляд. — Хочешь, завтра всё это к чёрту вынесу?

— Не надо, — сказала Ника. — Это работа. Мне ещё сдавать.

Сороковины были через три дня.

Их устроила Тамара Львовна — в ресторане, который выбрала сама, за столом, накрытым по её вкусу. Ника пришла с тростью, в чёрном, и весь зал повернулся к ней с одинаковым выражением сочувствия и любопытства: та самая, что выжила.

Тамара Львовна поднялась. Тонкая, прямая, в глухом воротнике, с лицом, на котором горе застыло, превратившись в лёд. Она держала бокал и смотрела на Нику через весь стол.

— Хорошо, что ты пришла, — сказала она голосом, от которого стыли вилки. — Я всё думаю... — Она сделала паузу, и весь зал притих. — Костя так тебя любил. Так носил на руках. И вот сидишь ты, живая, с палочкой, а мой мальчик — в земле. — Голос не дрогнул. — Иногда я не могу понять, за что Бог так. Почему ты, а не он.

Кто-то охнул. Даша под столом сжала Никино колено так, что стало больно.

Ника держала спину прямо. Внутри всё осыпалось, но она держала спину — гордость была последним, что у неё оставалось.

— Я не выбирала, Тамара Львовна, — сказала она тихо.

— Разумеется. — Женщина поставила бокал. — Выбирал тот врач. Который бросил моего сына на дороге ради посторонней женщины. — Её глаза сузились. — Но это я так не оставлю. Есть люди, которые ответят. Этого доктора так не оставит — ни он, ни его больница.

Вот оно.

Ника вдруг поняла масштаб — не догадкой, а всем телом, как тогда с папкой. Против Артёма запущено не письмо, не жалоба. Настоящий разбор. Комиссия. И толкает его не абстрактная система — вот эта женщина в глухом воротнике, с мёртвым сыном и живым ядом, которая теперь будет ходить по кабинетам и требовать головы того, кто выбрал жизнь вместо её горя. Ника вспомнила ровное лицо Артёма у двери, его «сделал бы это снова», — и впервые с той ночи почувствовала не землю, уходящую из-под ног, а что-то другое. Укол. За него.

Она ушла, не досидев. Даша довезла её до дома, порывалась остаться, но Ника сказала — нет, мне надо одной.

Ночью она не спала.

В четыре часа рука сама потянулась к телефону на тумбочке.

Это был рефлекс, вбитый в тело за полтора года. Каждый день в четыре — когда бы она ни была, что бы ни делала, — приходило сообщение от Кости. Смешное, глупое, нежное. «Спишь, соня?» Смайлик. Фотка кофе, который он пил без неё. Это стало ритуалом, их личной религией, и даже здесь, в больнице, тело просыпалось к четырём и ждало. Она разблокировала экран.

Пусто. Четыре ноль две. Тишина.

Никто больше не напишет в четыре. И от этой простой мысли — не от папки, не от Тамары Львовны, а именно от пустого экрана в четыре часа — Нику наконец накрыло. Она плакала долго, некрасиво, в подушку, чтобы не слышали соседи, и штифт в ноге ныл в такт, и где-то на краю сознания, привычно и безжалостно, пищал несуществующий монитор.

Утром, чтобы не сойти с ума, она стала разбирать его вещи.

Пиджак висел в шкафу — тёмно-синий, любимый, тот, в котором Костя был на помолвке. Ника сняла его с плечиков, прижала к лицу. Пахло им. Она хотела просто вдохнуть, попрощаться по-человечески, без свидетелей и льда.

Пальцы, скользя по подкладке, наткнулись на что-то твёрдое.

Она замерла. Провела ещё раз. Внутри, за подкладкой, в прорехе бокового шва, куда вещь могла попасть только если её туда прятали, лежало что-то маленькое и угловатое. И рядом — плоское, гладкое.

Ника села на пол, положила пиджак на колени и запустила пальцы в прореху.

Сначала вышла серьга. Женская. Золотая, с зелёным камешком-каплей. Тонкой работы, дорогая. Не её. Ника никогда в жизни не носила зелёных камней — Костя знал, что она не любит зелёное, сам сто раз говорил, что ей идёт только тёплое.

Потом — телефон.

Не Костин. Костин был белый, в чехле с их общей фоткой, и лежал сейчас у следователя. Этот был чёрный, простой, дешёвый, с треснувшим углом. Второй телефон. О котором она не знала. Который никогда не видела в его руках.

Она держала на ладони чужую серьгу и незнакомый телефон, и в тишине квартиры, среди чужих свадебных букетов, впервые за месяц монитор в её голове замолчал.

Экран чёрного телефона был тёмный, мёртвый, ждущий зарядки. И Ника вдруг поняла, что боится его включать больше, чем боялась той серой папки с завязками.