Мой личный стажер

Марина Верещагина знала цену тишине в переговорной. Эта тишина работала на нее лучше любых слов.

Она стояла у стеклянной доски, скрестив руки на груди, красное платье-футляр сидело как броня, и семнадцать человек за длинным бетонным столом ждали ее приговора по кварталу. Никто не смел смотреть ей прямо в глаза дольше секунды.

На доске висели четыре цифры. Марина не любила слайды: слайд можно пролистать и забыть, а цифра, написанная маркером при всех, стоит на стене до конца разговора и портит людям настроение ровно столько, сколько нужно.

– Выручка выросла на одиннадцать процентов, – сказала она. – Аплодировать не надо. Расходы на персонал выросли на девятнадцать. Это значит, что мы стали работать хуже, но нас стало больше, и на общем графике это выглядит как рост. Илья Петрович, продолжайте.

Кравцов, ее заместитель, поднялся тяжело, как поднимаются люди, которые тридцать лет проводят совещания и уже не ждут от них ничего хорошего. Он был крупный, в рубашке с короткими рукавами, и на столе перед ним лежали две картонные папки, хотя все давно жило в почте.