Глава 8. Объект

Доска не треснула. Она ушла вниз целиком, вместе с двумя соседними, и Данила успел сделать только одно: разжать пальцы и перехватить перила.

Ружье рвануло плечо ремнем. Ноги повисли в пустоте, и пустота дохнула на него снизу теплом, от которого сразу заслезились глаза. Не сквозняком из подпола, не преющей листвой. Теплом жилья.

Он висел на руках, упираясь животом в край провала, и смотрел вниз, в черноту, откуда шел ровный низкий гул. Тот самый, который он принял ночью за лесовозную машину на дороге, которой нет.

«Не мотор, – подумал он спокойно, почти равнодушно. – Вентилятор».

Он отпустил правую руку, нащупал носком валенка выступ и понял, что это не выступ, а скоба. Ржавая арматурная скоба, вбитая в бетон. Ниже была вторая, потом третья. Лестница. Обыкновенная лестница в обыкновенном бетонном колодце, который восемь лет стоял у него под ногами и над которым он четыре года назад своими руками поставил наблюдательную вышку, потому что место было ровное, сухое и не пучило грунт.

Сухое и не пучило. Конечно.

Данила спустился на восемь скоб и встал на ровное. Ноги отозвались болью в подмороженной левой ступне, но приняли вес. Он постоял, привыкая к темноте и к тому, что темнота здесь не пахнет землей.

Она пахла соляркой, мышами, старой бумагой и махоркой.

Он достал из кармана фонарик-жучок, зажал скобу в кулаке и накачал. Динамка завизжала тонко и противно, и на этот визг из мрака выступила стена: бетонная, крашенная в две краски, снизу серым, сверху белым, с ровной черной полосой по границе. Так красили коридоры в казармах, в котельных и в сельских больницах. Так красили везде, где государство один раз пришло, покрасило и ушло.

На стене напротив лестницы висел репродуктор.

Данила подошел вплотную. Обыкновенный черный раструб на металлическом кронштейне, сетка забита пылью, по краю облупившаяся эмаль, на боку выдавленное клеймо и год выпуска. Тысяча девятьсот семьдесят четвертый. От кронштейна вниз уходил кабель в тряпичной оплетке, прихваченный к стене скобами через каждые полметра, и уходил он в глубину коридора, туда, откуда шел гул.

Данила стоял и смотрел на репродуктор очень долго.

Потом он поднял руку и потрогал сетку. Сетка была теплая. Не от воздуха теплая, а изнутри, от катушки, которая работала и еще не успела остыть.

Вот тебе и восемьдесят лет. Вот тебе и смотритель, который ходит по границе.

Он усмехнулся, и усмешка вышла плохая, сухая, будто внутри что-то лопнуло и осыпалось.

Всю ночь с ним говорил вот этот кусок железа семьдесят четвертого года. Говорил из-под пола, потому что раструб висел прямо под люком, в трех метрах от того места, где Данила стоял на коленях. Говорил ласково, говорил зло, называл его по имени-отчеству и считал шаги, и Данила слушал его, как зверь слушает вабу, и шел, куда велено, и дошел.

Он взялся за кабель обеими руками и рванул. Оплетка треснула, медь вылезла наружу желтыми усиками. Он рванул еще раз, уперся ногой в стену и выдрал провод из скоб на два метра вглубь коридора, а потом перерезал его ножом, аккуратно, в двух местах, и кусок в полметра длиной сунул в карман. Не для дела. Для себя.

Репродуктор молчал.

В этой тишине Данила впервые за сутки услышал собственное дыхание и понял, что оно частое и рваное, как у бегущего, хотя он никуда не бежал.

Он сел прямо на бетон, спиной к стене, положил ружье на колени и заставил себя считать до шестидесяти. Этому его научили не в разведроте, а здесь, в тайге, на первом же следе рыси, когда руки трясутся и мушка гуляет.

На сорока он вспомнил про наст.

Снег под вышкой был ровный и чистый, как бумага, и он тогда решил, что это доказательство: раз следов нет, значит, никого не было, значит, ему привиделось. А наст в эту пору держит как стекло. Три дня назад отпустило до нуля, потом прижало к двадцати шести, и корка встала такая, что по ней прошел бы лось и оставил разве что царапину. Он сам, Данила, за восемь лет сто раз ругался на этот наст, потому что по нему не читается ни один зверь.

По нему не читается и человек.

На шестидесяти он встал.

Коридор уходил под небольшим уклоном вниз и вправо. Данила качнул жучок и пошел, держа фонарик в левой руке, а правую положив на ложу.

Через двадцать шагов был первый отсек.

Дверь висела на одной петле. За ней, в низком помещении с квадратными бетонными колоннами, стояли люди.

Данила остановился и медленно поднял фонарик выше.

Их было десятка полтора. Они стояли двумя неровными рядами, плечом к плечу, в телогрейках, в брезентовых плащах, в одном случае в женском драповом пальто с потертым каракулевым воротником. У кого-то на голове была шапка, у кого-то ничего. Они не шевелились, и от них не шел пар.

Манекены.

Данила подошел к ближнему и посветил в лицо. Лица не было. Вместо лица из-под шапки торчал гладкий деревянный обрубок, стесанный топором и зашкуренный, а в обрубок были вкручены два шурупа, и на шурупах сидели красные пластмассовые кругляши.

Катафоты. Обыкновенные велосипедные катафоты, какие продавались в любом сельпо по двадцать копеек.

Он снял один пальцами, повертел, поднес к фонарику. Кругляш вспыхнул красным, зло и живо, будто внутри у него что-то было.

«Две пары глаз, ждущих на вышке». Данила положил катафот в карман, к куску кабеля.

Вдоль стены тянулся верстак. На верстаке лежали ножовка, банка с гвоздями, моток вязальной проволоки, три пустых консервных банки с застывшим внутри столярным клеем и стопка картонок, нарезанных из коробки из-под сгущенки. Верхняя картонка была чистая. Данила перебрал их все. На третьей снизу печатными буквами, тем же нажимом, что и на той, которую он снял с чучела час назад, было выведено: СЧИТАЙ.

Заготовки. Про запас.

Под верстаком стояла бухта стального троса, не меньше ста метров, и рядом с ней в ящике лежали ролики. Не самодельные, а заводские, монтажные, с проушинами под хомут, штук сорок, все в старой смазке и все со следами работы: канавка каждого была вылизана тросом до блеска.

Данила присел и долго смотрел на эти ролики.

Он видел их раньше. Он видел их на деревьях.

За восемь лет он раз двести проходил по северной границе и раз двести отмечал про себя железки на стволах: хомут, ржавая проушина, иногда обрывок троса. Он считал их остатками старой геодезии, потому что по бумагам в шестидесятых здесь работала партия, и всякого железа после нее осталось по всей тайге. Он даже вписывал их в карточки учета: «металл, старый, демонтажу не подлежит».

Он поднялся, подошел к дальней стене и посветил.

На стене висела схема.

Не карта заповедника, какую печатали в лесничестве, а именно схема, вычерченная от руки на склеенных листах миллиметровки, потемневшая по краям, подклеенная в трех местах бумагой. Северная граница, речка, старая лесовозная, квартал семнадцать. И поверх всего этого, тонким карандашом, паутина линий, идущих от одной точки к другой, с кружками на изломах.

Линии сходились в одном месте. В том самом, где стояла его вышка.

Данила провел пальцем по ближайшей ветке. Она шла на северо-восток, к речке, и упиралась в кружок, подписанный одной буквой. Он нагнулся. Буква была «п», и рядом, еще мельче, «плотина».

Плотина. Туда его позвал звук перед вылетом. Глухой удар, какой дает не отдача ружья, а падение тяжелого предмета на мерзлую землю.

Не выстрел. Манекен, съехавший по тросу и ткнувшийся в опору.

Его выманили с площадки за сорок минут до борта, дернув за веревочку в ста метрах от него. И он пошел. Потому что егерь, потому что служба, потому что кто же не пойдет проверить.

Данила стоял перед схемой и чувствовал, как у него горит лицо. Не от страха. От стыда, тяжелого и позднего, какой бывает, когда понимаешь, что тебя вели за руку не один день, а пять лет, и вели те самые железки, которые ты сам вписал в карточку и сдал в отчет.

Он оторвал схему от стены, свернул ее вчетверо и сунул за пазуху, туда, где лежал брусок.

Брусок.

Данила вытащил его, поставил на верстак и открыл крышку. Три ампулы лежали в углублении, как патроны в обойме. Он взял крайнюю двумя пальцами, поднес к фонарику и повертел. Стекло было запаяно с обоих концов, внутри стояла прозрачная, чуть желтоватая жидкость, густая на вид, и больше ничего. Ни осадка, ни хлопьев, ни пузырька.

«Открой любую на морозе и увидишь. Только не делай этого у вышки. Делай там, где тебя никто не найдет».

Здесь, под землей, было плюс восемь, не меньше.

Данила поднял голову. Под потолком коридора, там, где он выходил из отсека, шла толстая труба, обернутая войлоком, а в стене под ней чернела квадратная дыра с решеткой, и от решетки тянуло таким холодом, что на бровях сразу осел иней. Вентиляция. Приток шел снаружи, с поверхности, и морозило в этой дыре так же, как морозило наверху, в тайге.

Он просунул руку в решетку по локоть и разжал пальцы над самым краем, на бетонном приступке. Ампула легла на холодный бетон. Данила отсчитал двести ударов сердца, считая по-настоящему, вслух, чтобы не сорваться и не полезть раньше времени.

На ста семидесяти он уже видел, что жидкость мутнеет.

Она не замерзала. Она густела и белела изнутри, как густеет на морозе старое масло, и по мере того как она белела, в ней проступало то, чего минуту назад не было совсем.

Внутри ампулы, свернутая тугим рулончиком, лежала фотопленка.

Данила вынул ампулу, обернул тряпкой и стукнул по краю верстака. Стекло хрустнуло. Он выбрал осколки, выдавил рулончик на ладонь, и загустевшая жидкость сползла с пленки, как сползает с ножа несоленое сало.

Прозрачное в прозрачном пропадает. Данила знал это с детства, с тех пор как мать учила его не оставлять ложку в стакане с постным маслом, потому что потом не найдешь на ощупь. Сычев, если это был Сычев, придумал хорошо. Ампулы можно было хоть на просвет смотреть, хоть в кармане у чужого человека вертеть. Пустые ампулы.

Он расправил пленку и стал поднимать кадр за кадром к фонарику.

Кадр первый: поляна, ельник с трех сторон, цистерна из-под солярки. Та самая. Снято днем, с руки, чуть смазано.

Кадр третий: брезент откинут, шкуры свернуты в рулоны, сверху мешковина со связкой.

Кадр шестой: трое мужчин у борта кузова. Двое спиной. Третий вполоборота, в короткой дубленке, без шапки, и лицо у него получилось резким, четким, будто он специально повернулся на звук затвора.

Данила знал это лицо. Он видел его один раз в жизни, в кабинете директора, когда подписывал бумаги об увольнении Петра Аникеевича, и запомнил не черты, а то, как этот человек держал ручку: колпачком к себе, как держат нож.

Представитель головного офиса.

Кадр девятый: серая «Нива» с помятым передним крылом, номер читается полностью.

Кадр одиннадцатый: та же «Нива», то же место, а номера на ней уже нет, и на бампере видны две дыры от вырванных с мясом болтов.

Данила опустил пленку.

Он стоял в бетонном коридоре под собственной вышкой, среди пятнадцати безглазых чучел, и держал в руке то, ради чего его сняли с борта. Не из-за колеи, которую он нашел вчера. Не из-за брезента. Из-за пленки, которая уже два года лежала в тайнике покойного сторожа и о которой они знали, что она есть, но не знали где.

Значит, вертолет ушел без него не потому, что он что-то нашел.

Он ушел потому, что нашел не он, а Петр Аникеевич, и Петр Аникеевич собирался принести это егерю.

Данила свернул пленку, вложил в брусок и защелкнул крышку.

За колоннами, в глубине отсека, стояло что-то, чего он сначала не разглядел, приняв за еще один ряд манекенов. Он поднял фонарик и подошел.

Это был стенд. Фанерный, обтянутый выцветшим кумачом, с рейкой по верху, какие вешали в красных уголках. По кумачу были приколоты фотографии, и под каждой химическим карандашом стояла фамилия и две даты.

Данила пошел вдоль стенда слева направо.

Мохов С. И. Одна дата.

Дальше, через пробел в ладонь шириной, начинались остальные. Восемь снимков. Он узнал троих: Кузьмин, который работал здесь до него и уволился по здоровью; Бадма, тот вообще продержался одну зиму; и старик Сычев, снятый уже в его, Данилиной, телогрейке, у поленницы на кордоне.

Под каждой фамилией, кроме первой и последней, стояло одно слово, выведенное аккуратно, без нажима: «ушел».

Под Сычевым было написано: «остался».

Крайняя справа фотография была приколота свежей кнопкой, и кумач под ней не выгорел, а вокруг выгорел, значит, висела она недолго. Снимок был плохой, увеличенный с маленького: молодой мужик в форменной рубашке, коротко стриженный, смотрит мимо объектива. Фотография с пропуска. Его пропуска, того самого, что лежал у него в столе на кордоне, в папке с личным делом, которую хранил у себя директор заповедника.

Под фотографией стояло: Вершинин Д. Т.

И одна дата. Сегодняшняя.

Второй не было. Под ней оставалось чистое место, ровно на одно слово.

Данила смотрел на это чистое место, и внутри у него делалось тихо и очень ровно, как делалось всегда, когда зверь наконец выходил из чащи и становился виден весь, целиком, и оставалось только решить, куда бить.

На полочке под стендом лежала конторская книга в коленкоровом переплете, распухшая от сырости, с бумажной наклейкой на корешке: «Журнал приема-передачи». Данила открыл ее с конца.

Последние страницы были разграфлены и заполнены двумя почерками. Один, старческий, с дрожащими хвостами букв, вел графы «дата», «груз», «мест», «принял». Второй почерк появлялся только в графе «сдал», и был он мелкий, быстрый, с характерной петлей у буквы «д», и Данила знал этот почерк лучше, чем свой собственный, потому что четыре года подряд находил его на записках, приколотых к двери сторожки. «Хлеб в сенях». «Печку не топи, труба забита». «Уехала, вернусь в пятницу».

Три недели назад в графе «сдал» стояло: «М. Гончарова». И подпись.

Данила перевернул страницу.

Последняя запись была сделана сегодня, старческой рукой, и шла она не по графам, а поперек, наискось, крупно:

«Борт 23, посадка 19.12, площадка Северная. Груз к вывозу. Зачистка по списку».

И ниже, тем же карандашом, столбиком, три строки:

«Шадрин П. А. Гончарова М. А. Вершинин Д. Т.»

Данила поднял глаза на часы. Стрелки светились слабо, но разобрать было можно.

Девятнадцать ноль четыре.

И в этот момент где-то в глубине коридора, там, куда уходил перерезанный им кабель, ровно и мощно заработал дизель, свет под потолком мигнул, разгорелся желтым по всей длине отсека, и четырнадцать репродукторов, висевших вдоль коридора один за другим, заговорили разом.

– Данила Тимофеевич, – сказали они. – Один ты у меня оборвал. Их четырнадцать.