Глава 5. То, что под полом

Вертолетная площадка осталась за спиной, когда снег превратился в стену. Данила шел на вышку не по тропе – по тропе шел бы тот, кто хочет, чтобы его заметили, – а напрямик, через молодой ельник, где снег еще не успел слечь и хрустел под валенками с противным сухим скрипом. Он знал здесь каждый овраг, каждую выворотень-корягу. Четыре года он ходил этой землей, будто по собственной ладони, и сейчас это знание работало на него, как второй ствол.

Голос за спиной не повторялся. И это было хуже всего. С человеком, который кричит, можно говорить. А тот, кто замолчал, – он уже не догоняет. Он ждет.

Данила остановился под старой лиственницей, перевел дыхание и впервые позволил себе посмотреть на брусок. Сверток он развернул, не глядя на руки, – просто чтобы вес лежал на ладони открыто. Металл. Холодный, гладкий, без единого знака. Ни клейма, ни гравировки, ни даже царапины, за которую можно уцепиться. Он был похож на слиток, только весил подозрительно мало для своих размеров – будто внутри пустота.

Данила провел пальцем по торцу. И нащупал шов.

Тонкий, едва различимый, он шел по периметру, как у запаянной консервной банки. Данила присел на корточки, упер брусок в колено и дернул за торец. Тот не поддался. Тогда он достал из чехла на поясе нож и, вставив лезвие в шов, нажал.

Крышка щелкнула и отскочила в снег.

Внутри, в углублении, плотно прилегая друг к другу, лежали три ампулы – каждая с пальчик длиной, запаянные и без подписей. И между ними, прижатая пружинным зажимом, – записка, свернутая вчетверо. Бумага была сухая, но края ее потемнели, будто ее долго носили при себе, прежде чем спрятать.

Данила развернул записку. Почерк был торопливый, с нажимом, местами буквы ломались.

«Если ты это держишь – значит, меня уже нет. Не ищи того, кто тебя отправил. Это ловушка и для него, и для тебя. Ампулы – не то, чем кажутся. В них не яд и не лекарство. В них – свидетели. Открой любую на морозе – и увидишь. Только не делай этого у вышки. Делай там, где тебя никто не найдет. И не верь никому, кто скажет, что знает, что в твоих руках. Они не знают. Ни один не знает. Даже тот, кто сжег дом.»

Данила перечитал последнюю строку трижды. «Даже тот, кто сжег дом». Он поднял голову. Пожар на кордоне уже не было видно – снегопад съел его, оставив лишь смутное багровое зарево на юго-западе, там, где Петр Аникеевич поджег собственную крышу.

«Он сказал мне уходить от вышки. А потом сжег дом, чтобы я пришел к ней. Кто из них лгал?»

Данила сунул записку обратно, закрыл крышку бруска и замер, услышав звук. Далеко, но отчетливо – сухой треск ломаемой ветки. Не зверь. Зверь в такой ветер не идет. А человек, который спешит и не смотрит под ноги, – идет.

«Представитель» не стал ждать у костра. Он шел за ним по следу.

Данила опустил взгляд на собственные следы – ровную цепочку отпечатков, которая вела прямо от кордона и которую не успел замести снег. Он ругнулся сквозь зубы. Пока он ковырялся с бруском, наступила темнота, и снегопад стих – а следы остались.

Он мог бы свернуть к устью реки, к старой норе, где пережидал грозы. Но нору тот тоже знал. А вот вышку – свою собственную вышку, которую он строил четыре года назад и под полом которой закопал гильзу с маркированным патроном, – ее не знал никто. Кроме него.

Данила сделал выбор. Он шагнул вперед, к просвету между стволами, где над макушками сосен уже угадывался темный силуэт вышки – невысокой, из почерневшего дерева, с наблюдательной площадкой, на которой он когда-то проводил недели, карауля волков.

До нее оставалось шагов сорок, когда он увидел, что на площадке кто-то есть.

Это была не человек.

Это был манекен – из тех, что ставят в полный рост на охотничьих стендах. В старой телогрейке, в шапке-ушанке. А на груди у него, приколотая к телогрейке канцелярской кнопкой, белела картонная табличка.

Данила поднялся по скрипучим ступеням, снял табличку и поднес к глазам. На картонке печатными буквами было выведено одно слово:

«СЧИТАЙ».

Данила опустил табличку и посмотрел на манекен. И только сейчас заметил, что у него нет лица – вместо лица под шапкой был гладкий, пустой, деревянный обрубок, которому кто-то приставил к глазам два пустых гнезда, в которые когда-то были вставлены стекла.

Две пары глаз, ждущих на вышке. Глаза, которые смотрели на него до того, как он подошел.

Снизу, от кромки леса, донесся голос. Спокойный, почти дружелюбный, – и Данила узнал его. Тот самый, что звал его по имени-отчеству из-за гула пламени.

– Вижу, ты дошел. Молодец. А теперь сделай то, для чего тебя сюда отправили. Открой пол. Там, под ним, лежит твой патрон. Достань его. И посмотри, что внутри.

Голос помолчал и добавил тише, почти ласково:

– Только, Данила Тимофеевич, не вздумай считать шаги до него. Потому что их тринадцать. И на тринадцатом – ты уже не дойдешь до весны.

Данила опустил взгляд на доски пола. От края площадки до люка, за которым четыре года назад он закопал гильзу, действительно было тринадцать шагов.

Он перевел взгляд на манекен. На пустые глазницы под шапкой. На ампулы у себя за пазухой – те самые «свидетели», о которых предупреждала записка.

И он сделал первый шаг.