Глава 3. Черный сверток

Данила не стал спрашивать, кто эта машина. Он стоял неподвижно, всем телом впитывая гул, доносившийся сквозь сруб. Мотор работал на низких оборотах, почти на холостых, – так ездят, когда хотят подойти тихо, но не знают точно, куда именно.

Петр Аникеевич даже не обернулся. Он стоял у стола, глядя на Данилу, и лицо его было спокойным – тем спокойствием, какое бывает у человека, который уже все решил и торопиться больше некуда.

– Это не они, – сказал он, будто услышал невысказанный вопрос. – Это подстраховка. Если я не выйду из твоего дома через четверть часа живым, они уедут. И приедут уже другими.

– Кто – они?

Данила сглотнул. В горле пересохло, и он не мог понять, от напряжения или от того, что воздух в избе вдруг стал густым, как перед грозой.

– Покажи, что у тебя в свертке.

– Ты уверен?

– Я егерь этого заповедника. Пока я здесь, границу держу я. И я должен знать, что лежит на моем столе.

Петр Аникеевич кивнул, будто только этого и ждал. Он потянул за конец бечевки, узел распустился с сухим треском, и черная ткань соскользнула, обнажив металлическую поверхность.

Данила шагнул ближе. Это был не сверток целиком – внутри оказался массивный продолговатый предмет, обернутый еще в один слой плотной клеенки. Петр Аникеевич развернул ее, и в полосе света из лампы блеснуло то, от чего у Данилы перехватило дыхание.

Это был номерной знак. Автомобильный, прямоугольный, с облупившейся краской и свежими следами гравия по кромке. Номер областной регистрации. Данила взял его в руки – холодный, тяжелый, с двумя отверстиями по бокам, из которых были выдраны болты с мясом, будто знак срывали с машины в спешке.

– Лесхозовская «Нива», – сказал Петр Аникеевич тихо. – Знаешь, какая стоит в гараже у директора заповедника? Серая, с помятым крылом?

– Директорская машина стоит в гараже. Она там уже месяц.

– Так ты ее видел? – Петр Аникеевич наклонил голову. – Или тебе сказали, что она там стоит?

Данила замолчал. Он действительно не видел этой машины с начала осени. Просто не задумывался.

– Она выехала из гаража три недели назад, – продолжал гость. – В ночь безлунную, когда по протоколу даже сторожа на кордоне не было. Я проследил ее до старой лесовозной. Там, на девятнадцатом километре, где дорогу завалило буреломом еще в девяностых, – знаешь, что они устроили?

– Что?

– Ничего. Это самое страшное. Там нет ни склада, ни ямы, ни тайника. Они просто останавливаются, снимают номер, грузят его в мешок и уезжают. А на следующий день по той же дороге едет уже другая машина – с другим грузом, который никто не записывает, потому что никакой машины там по бумагам не было вовсе.

Данила положил номерной знак обратно на стол. Гул позади дома изменился – двигатель то ли заглушили, то ли тронулись с места.

– Зачем ты мне это показываешь? – спросил он, не поднимая глаз.

– Затем, что вертолет ушел не потому, что испортилась погода. Он ушел потому, что ты должен был остаться. Ты – свидетель. Ты тот, кто видел слишком много, сам того не зная. И этой ночью, когда заповедник закрыт до весны и связь с миром – один сеанс рации в сутки, ты для них один. Один в лесу, где дороги, по которым ездят ночью, никто не проверяет.

Петр Аникеевич помолчал, и в тишине отчетливо прозвучал звук, которого Данила боялся больше всего последние полчаса. Шаги. Не в избе – снаружи, по хрустящей подмерзшей траве. Несколько пар ног. Идущих не к дому, а вокруг него, рассредоточиваясь по периметру.

– Они перекрыли тебя, – сказал Петр Аникеевич почти шепотом, и впервые в его голосе Данила услышал не уверенность, а осторожность. – Слушай. Мы выходим через заднюю дверь, идем к охотничьей вышке на северном склоне. Там я оставил лыжи. Но сначала…

Он замолчал, глядя на Данилу в упор.

– У тебя одиннадцать патронов. А их – четверо, и у них, я думаю, не одиннадцать. Так что решай, Данила Вершинин: ты егерь, который сторожит границу, или человек, который знает слишком много и которого решили оставить здесь на зиму.

За окном скрипнула доска крыльца. Данила медленно переложил ружье со стола на сгиб локтя и посмотрел на черный сверток, уже снова замотанный в ткань.

– Тогда, – сказал он, – сначала я хочу узнать, что было в том грузе, ради которого тебя уволили два года назад.

Петр Аникеевич открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент с улицы – коротко, отрывисто, как из-за угла – послышался голос. Негромкий, спокойный, почти приветливый, и от этого особенно страшный:

– Данила Тимофеевич, выходи. Мы знаем, что вы не один. И мы знаем, кто с вами. Откройте – и разойдемся по-хорошему.

Данила узнал голос. Он слышал его всего один раз, в кабинете директора, когда подписывал бумаги об увольнении Петра Аникеевича. Голос принадлежал человеку, которого в документах называли «представителем головного офиса» и которого больше никогда не видели.

Ружье в его руках стало тяжелым, как никогда прежде.