Глава 2. Гость на тропе

Шаги приближались неторопливо, с той уверенной размеренностью, с какой ходят люди, знающие местность лучше ее хозяина. Данила не шевелился. Ружье лежало на коленях, ствол смотрел в сторону прикрытой шторой двери, но он знал, что стрелять не станет, пока не увидит лица. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. И одиннадцать патронов, которых могло не хватить до весны.

Человек остановился у крыльца. Данила насчитал тридцать четыре шага от опушки – ровно столько, сколько было до калитки, если идти по прямой, не сворачивая на вытоптанную дорожку. Значит, гость либо отлично помнил кордон, либо видел его в темноте, как свою ладонь.

– Данила Вершинин, – произнес голос снаружи. Имя прозвучало как утверждение, а не как вопрос. – Открой. Свой.

Голос был незнаком. Данила проработал здесь восемь лет и знал если не всех, кто жил в ближних поселках, то по крайней мере тех, кто имел право появляться на этой тропе после закрытия сезона. Этого человека он не знал.

– Кто ты? – спросил он, не поднимаясь с места и не приближаясь к двери.

– Тот, кто не дал тебе сесть в вертолет.

Данила сжал приклад. Пальцы легли на ложу у спускового крючка, готовые. Внутри все заледенело – не от страха, а от того, что эта фраза прозвучала так буднично, словно человек снаружи сообщал о погоде.

– Это ты вывел двигатель из строя?

– Я не ломал ничего, – голос остался ровным. – Я лишь убедился, что тебя на борту не будет. Сорок минут до рейса – много времени, чтобы опоздать, если кто-то назначит встречу на речке. Ты ведь ходил на речку сегодня? К старой плотине?

Данила похолодел. Да, он ходил. Именно туда перед вылетом его позвал звук, похожий на выстрел, – вернее, на глухой удар, какой дает не отдача ружья, а падение тяжелого предмета на мерзлую землю. Он проверил плотину, нижние пороги, старый охотничий лабаз за поворотом. Ничего не нашел. А когда вернулся, вертолет уже поднимался над макушками сосен.

– Зачем? – выдохнул он.

– Затем, что если бы ты улетел, мы бы потеряли еще неделю, а у нас ее нет. – Человек шагнул к крыльцу; доски скрипнули под тяжелым весом. – Открой, Данила. Я не враг. Иначе я не пришел бы к свету.

«К свету». Данила бросил взгляд на окно. Окно было зашторено, но сквозь щель между шторами и рамой пробивалась полоска от лампы, которую он не успел погасить, когда услышал шаги.

– Ты заметил свет? – спросил он, невольно выдавая себя.

– Я заметил твою тень на занавеске, – спокойно ответил гость. – Ты сидишь у стола, держишь ружье на коленях, стволом к двери. Одиннадцать патронов. Тебе хватит на неделю, если не промахиваться и не тратить на зверей. Но сегодня тратить не придется.

Все внутри Данилы сжалось. Одиннадцать патронов – он пересчитал их час назад в темноте, на ощупь, и никому не говорил об этом. Даже сам себе вслух. Эта цифра жила только в его голове. А человек за дверью назвал ее так, будто читал его мысли.

– Откуда ты знаешь, сколько у меня патронов?

– Потому что я знаю, что у тебя их одиннадцать, – медленно повторил гость. – И знаю, что три ты потратил месяц назад на медведя у мусорной ямы. И что ты трижды писал рапорты о машинах на старой лесовозной. И что тебе не ответили. И что вертолет должен был уйти на сорок минут позже, но диспетчер получил испорченный прогноз, которого на самом деле не было.

Данила поднялся. Ружье он оставил на столе, стволом в сторону окна, но руку положил на приклад. Он шагнул к двери и, помедлив, отодвинул засов, щелкнувший в тишине особенно громко.

– Если ты солгал хоть в одном слове, – сказал он, – то этой ночью из заповедника не выйдет никто.

Дверь приоткрылась. На пороге, в полосе света, падавшего из-за его спины, стоял человек в грубом тулупе до колен, с обветренным лицом, какое бывает только у тех, кто годами живет в лесу. Лет пятидесяти, седой, но с живыми, цепкими глазами. В руках он держал не ружье и не палку, а сверток черной непромокаемой ткани, туго перевязанный бечевкой.

– Меня зовут Петр Аникеевич, – сказал он, переступая порог без приглашения. – Я бывший инспектор этого заповедника. Уволен два года назад за то, что я знал слишком много о том, что возят по старой лесовозной дороге по ночам.

Он положил сверток на стол рядом с ружьем Данилы. Ткань глухо стукнула – тяжелая, явно металлическая внутри.

Данила перевел взгляд на сверток. Бечевка была завязана аккуратным двойным узлом – тем самым, каким вяжут мешки с грузом, который возят на дальние расстояния и не хотят вскрывать до места назначения.

Вдали, за стеной, послышался еще один звук. На этот раз Данила его узнал – это был двигатель. Глухой, низкий гул старой лесовозной машины. И шел он не от дороги, а оттуда, где дороги быть не могло.