Глава 2. Гость на тропе

Шаги приближались неторопливо, с той уверенной размеренностью, с какой ходят люди, знающие местность лучше её хозяина. Данила не шевелился. Ружьё лежало на коленях, ствол смотрел в сторону прикрытой шторой двери, но он знал, что стрелять не станет, пока не увидит лица. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. И одиннадцать патронов, которых могло не хватить до весны.

Человек остановился у крыльца. Данила насчитал тридцать четыре шага от опушки — ровно столько, сколько было до калитки, если идти по прямой, не сворачивая на вытоптанную дорожку. Значит, гость либо отлично помнил кордон, либо видел его в темноте, как свою ладонь.

— Данила Вершинин, — произнёс голос снаружи. Имя прозвучало как утверждение, а не как вопрос. — Открой. Свой.

Голос был незнаком. Данила проработал здесь восемь лет и знал если не всех, кто жил в ближних посёлках, то по крайней мере тех, кто имел право появляться на этой тропе после закрытия сезона. Этого человека он не знал.

— Кто ты? — спросил он, не поднимаясь с места и не приближаясь к двери.

— Тот, кто не дал тебе сесть в вертолёт.

Данила сжал приклад. Пальцы легли на ложу у спускового крючка, готовые. Внутри всё заледенело — не от страха, а от того, что эта фраза прозвучала так буднично, словно человек снаружи сообщал о погоде.

— Это ты вывел двигатель из строя?

— Я не ломал ничего, — голос остался ровным. — Я лишь убедился, что тебя на борту не будет. Сорок минут до рейса — много времени, чтобы опоздать, если кто-то назначит встречу на речке. Ты ведь ходил на речку сегодня? К старой плотине?

Данила похолодел. Да, он ходил. Именно туда перед вылетом его позвал звук, похожий на выстрел, — вернее, на глухой удар, какой даёт не отдача ружья, а падение тяжёлого предмета на мёрзлую землю. Он проверил плотину, нижние пороги, старый охотничий лабаз за поворотом. Ничего не нашёл. А когда вернулся, вертолёт уже поднимался над макушками сосен.

— Зачем? — выдохнул он.

— Затем, что если бы ты улетел, мы бы потеряли ещё неделю, а у нас её нет. — Человек шагнул к крыльцу; доски скрипнули под тяжёлым весом. — Открой, Данила. Я не враг. Иначе я не пришёл бы к свету.

«К свету». Данила бросил взгляд на окно. Окно было зашторено, но сквозь щель между шторами и рамой пробивалась полоска от лампы, которую он не успел погасить, когда услышал шаги.

— Ты заметил свет? — спросил он, невольно выдавая себя.

— Я заметил твою тень на занавеске, — спокойно ответил гость. — Ты сидишь у стола, держишь ружьё на коленях, стволом к двери. Одиннадцать патронов. Тебе хватит на неделю, если не промахиваться и не тратить на зверей. Но сегодня тратить не придётся.

Всё внутри Данилы сжалось. Одиннадцать патронов — он пересчитал их час назад в темноте, на ощупь, и никому не говорил об этом. Даже сам себе вслух. Эта цифра жила только в его голове. А человек за дверью назвал её так, будто читал его мысли.

— Откуда ты знаешь, сколько у меня патронов?

— Потому что я знаю, что у тебя их одиннадцать, — медленно повторил гость. — И знаю, что три ты потратил месяц назад на медведя у мусорной ямы. И что ты трижды писал рапорты о машинах на старой лесовозной. И что тебе не ответили. И что вертолёт должен был уйти на сорок минут позже, но диспетчер получил испорченный прогноз, которого на самом деле не было.

Данила поднялся. Ружьё он оставил на столе, стволом в сторону окна, но руку положил на приклад. Он шагнул к двери и, помедлив, отодвинул засов, щёлкнувший в тишине особенно громко.

— Если ты солгал хоть в одном слове, — сказал он, — то этой ночью из заповедника не выйдет никто.

Дверь приоткрылась. На пороге, в полосе света, падавшего из-за его спины, стоял человек в грубом тулупе до колен, с обветренным лицом, какое бывает только у тех, кто годами живёт в лесу. Лет пятидесяти, седой, но с живыми, цепкими глазами. В руках он держал не ружьё и не палку, а свёрток чёрной непромокаемой ткани, туго перевязанный бечёвкой.

— Меня зовут Пётр Аникеевич, — сказал он, переступая порог без приглашения. — Я бывший инспектор этого заповедника. Уволен два года назад за то, что я знал слишком много о том, что возят по старой лесовозной дороге по ночам.

Он положил свёрток на стол рядом с ружьём Данилы. Ткань глухо стукнула — тяжёлая, явно металлическая внутри.

Данила перевёл взгляд на свёрток. Бечёвка была завязана аккуратным двойным узлом — тем самым, каким вяжут мешки с грузом, который возят на дальние расстояния и не хотят вскрывать до места назначения.

Вдали, за стеной, послышался ещё один звук. На этот раз Данила его узнал — это был двигатель. Глухой, низкий гул старой лесовозной машины. И шёл он не от дороги, а оттуда, где дороги быть не могло.