Глава 4. Тринадцать шагов

Тишина после голоса была хуже любого выстрела. Данила стоял, не меняя позы, и слышал, как скрипит подмерзшая трава под ногами людей, рассредоточившихся по периметру. Четверо. Петр Аникеевич сказал – четверо. Но голос, раздавшийся из темноты, принадлежал пятому. Или тому самому "представителю", которого в сводках не существовало вовсе.

– Не отвечай, – одними губами произнес Петр Аникеевич, вытягивая ладонь в сторону, будто останавливая коня. – Сейчас зажгу керосинку повыше. Тень от тебя ляжет на окно. Они будут смотреть на тень, а мы – на заднюю дверь. Три секунды. Когда зажгу – иди. Не беги. Иди.

Данила хотел возразить, спросить про сверток, про груз, про то, что ради чего уволили старика два года назад, – но Петр Аникеевич уже повернулся к лампе. Спичка чиркнула, и по стене метнулась широкая тень человека с ружьем. Данила понял: это тень старика, а не его. Петр Аникеевич подставил себя, выставил в окне силуэт с оружием, давая Даниле уйти.

– Данила Тимофеевич, – снова донесся голос из темноты, все так же ровно, почти ласково. – Я считаю до десяти. После этого у нас с тобой разговор будет другой. И не между нами.

Петр Аникеевич мотнул головой в сторону задней двери. Данила сжал ружье, сунул сверток за пазуху, под куртку, и двинулся. Три шага до двери. Пальцы легли на шпингалет. Металл был холодным, как лед на реке в ноябре.

Дверь открылась бесшумно – Петр Аникеевич смазывал петли еще неделю назад, Данила помнил, как подшучивал над стариком из-за этой привычки. Теперь за это же тихое промасленное железо он был готов целовать ему руки.

За порогом стоял ночной холод. Данила выскользнул, прижимаясь к стене, обходя пятно света, падавшее из окна. Тень старика по-прежнему стояла в оконной раме неподвижно, как истукан. И в этот момент Данила всем нутром понял: Петр Аникеевич задумал не просто отвлечь их. Он задумал задержать их ценой себя.

– Стой, – раздался голос слева, из-за поленницы. – Руки выше головы, егерь.

Данила замер. Секунда, две. Голос был молодой, с хрипотцой – не тот, что звал его из темноты. Значит, четвертый был здесь, на заднем дворе, а "представитель" обходил с фронта. Они знали про заднюю дверь. Знали все.

– Ты один, – сказал молодой голос. – Старик тебя бросил. Подставил под наши стволы, а сам отсидится в избе. Слышишь, как оно бывает, егерь? Предали тебя. Как и два года назад.

Данила медленно поднял руки. Ружье висело на плече, сверток жег грудь сквозь куртку. Из-за поленницы вышел человек – плотный, в черном пуховике, с короткостволом в руках. Второй вынырнул справа, сбоку из-за сарая, обходя Данилу по широкой дуге.

– Сейчас снимешь ружье, – продолжил молодой, – положишь на землю и…

Он не договорил. Позади него, в полусотне метров, вспыхнуло белое пламя – так вспыхивает растопка, облитая горючим. Керосинка в избе бухнула, окно выбросило оранжевый столб, и по снегу, уже начавшемуся, робкому, метнулись красные блики.

Петр Аникеевич поджег дом.

Взгляд молодого метнулся к пламени, и этого хватило. Данила рванул влево, вдоль стены, к углу, за которым чернел спуск к оврагу. В спину ему ударили два выстрела – дробь щелкнула по бревнам над головой, сбивая щепу. Он не остановился. Он бежал не по тропе – по целине, по подмерзшей траве, проваливаясь в мох, туда, где лес подступал к самому двору, где начиналась черная стена ельника, в которую можно было нырнуть и раствориться.

За спиной орали. Пламя гудело, выбрасывая искры в темное небо. Данила не оборачивался. Но на бегу, на самом краю обрыва, он услышал то, от чего ноги едва не подкосились.

Голос "представителя". Теперь он не был ласковым. Он был железным, ровным, как приговор:

– Ты уходишь, Данила. Я знаю, куда ты идешь. К охотничьей вышке, где старик оставил лыжи. Так вот – я туда уже послал двоих. За тобой идти не буду. Я просто срежу тебе путь.

Он остановился на краю оврага, хватая ртом холодный воздух. Пламя за спиной освещало его, делая мишенью. Впереди – черный ельник, в котором его ждали двое. Позади – двое, идущих по следу.

Сверток за пазухой был теплым, почти горячим. Данила расстегнул куртку, сунул руку внутрь и пальцами нащупал ткань, жесткую, как мешковина. И под ней – плотный брусок. Тяжелый. Похожий на кирпич, только холодный, гладкий.

Он не знал, что это. Но он знал, что именно за это его оставили на зимовку одного. Что именно это две пары глаз ждут на вышке. И что Петр Аникеевич сжег собственный дом, чтобы Данила успел понять: вышку нужно обойти стороной.

Голос "представителя" снова донесся из-за гула пламени, теперь уже ближе:

– Данила Тимофеевич. Ты не знаешь, что у тебя в руках. А я знаю. И поверь – когда узнаешь, ты сам пойдешь к этой вышке. По своей воле. Быстрее, чем я успею до тебя добраться.

Данила сжал брусок сквозь ткань. И впервые за весь вечер он не захотел уходить от вышки. Впервые ему стало страшно не от того, что его настигнут. А от того, что он сам, добровольно, сделает те тринадцать шагов, отделяющих его от ловушки, – просто чтобы понять, ради чего горят за его спиной дома и люди.

Снег пошел гуще. Белые хлопья ложились на пылающую кровлю, шипели, таяли. Данила перевел ружье на предохранитель, прижал сверток к груди и сделал первый шаг в сторону вышки, о которой "представитель" говорил с такой уверенностью, будто сам там не бывал.

Странно. Это была его, Данилина, вышка. Он строил ее четыре года назад. И он знал, что там – под полом – лежит то, что он закопал в первый же сезон и о чем не сказал никому.

Он не мог знать, откуда "представитель" узнал про это.

Но теперь Данила знал, что идет не в ловушку. Он идет туда, где четыре года назад закопал старую гильзу с патроном, который не отстрелял, – патроном с особой маркировкой, которую ему приказали "случайно" потерять в первый месяц службы.

И за пазухой у него брусок, которого не было четыре года назад – но который весил ровно столько же, сколько весил тот потерянный патрон.

Он не знал, как это связано. Но он знал, что теперь не остановится, пока не увидит вышку.