Глава 5.
Новая келья оказалась лучше прежней. Дело было не только в кровати, подушке, набитой неким подобием пуха, и одеяле, не в столе и не в одежде даже. Дело было в самой обстановке, положении и отношении к ней. Алекс больше не чувствовала себя отбросом, она оставалась заключённой, да, но чувствовала себя почти гостьей.
Монастырь жил своей жизнью. Служители его поднимались на молитву рано утром, еще до зари, а после завтрака отправлялись на работы. Иногда они работали в саду, и тогда Алекс могла рассматривать новые лица и вслушиваться в чужие разговоры. Часто говорили о ней, не зная, что сама королева в этот момент сидит у окна. Её осуждали, называли струпом на теле королевской семьи, обвиняли в налогах, нищете и бедствиях и говорили — тихо, с богобоязненным придыханием, — что лучше бы его благородно подставить шею палачу.
Алекс злилась.
Три дня она ждала. Три дня считала удары сердца, шаги за дверью, лучи света, ползущие по стене. Три дня ела монастырскую еду, пила воду и думала, что делать дальше.
Было понятно одно: она не выберется отсюда, если будет просто сидеть. Поэтому Алекс вспоминала сюжетные линии, героев, выстраивала их в ряды и пыталась придумать хоть какой-то план. Монастырь автор почти не рисовала, поэтому его жизнь оставалась тайной, и Алекс поняла одно: из его стен нужно выбираться.
Массимо пришёл на четвёртый день. Как всегда, без стука, как всегда с благостной улыбкой на тонких губах. Жрецов позади него видно не было, и Алекс подумала, что если…
— Как ты себя чувствуешь, дитя моё? — спросил архонт, присаживаясь на стул. слишком близко к кровати. Лучи солнца проникали в келью сквозь листву и бросали на его лицо пятнистую тень.
Алекс глубоко вздохнула, собрала всю смелость, всю решимость, всю злость, что копилась в ней эти дни.
— Мне нужно поговорить с королём.
Массимо поднял бровь. Удивлённо и немного наигранно, будто давно ждал этого.
— С королём, дитя? Зачем?
— Я хочу попросить аудиенции. Хочу... — она запнулась, подбирая слова, которые могли бы сработать, — извиниться. Перед ним. И перед двором. Я готова признать свои ошибки, покаяться публично, сделать всё, что он скажет. Только пусть он выслушает меня.
Массимо молчал. Смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом печально покачал головой, прикрыв глаза.
— Боюсь, дитя, это невозможно.
— Почему? — в голосе Алекс появилась тень отчаяния. — Я же королева! Я имею право...
— Ты имеешь право только на то, что обозначено в законе, — перебил Массимо ласково, но твёрдо. — Мне жаль, но король Эдвард не желает тебя видеть. Он ясно дал это понять. Твоё имя для него — напоминание о предательстве. Он не примет тебя. Ни сейчас, ни когда-либо.
Алекс смотрела на него и видела: архонт врёт. Возможно, не словами — слова могли быть правдой. Но его глаза... светлые, выцветшие, в них было что-то, кроме сочувствия. Удовлетворение. Алекс казалось, Массимо доволен тем, что королева в заточении, что она расплачивается за свои грехи. Он тоже считал её виноватой, тоже видел в милом личике чудовище и не мог этого скрыть.
— Пожалуйста, — сказала Алекс тихо, всё ещё надеясь переубедить Массимо. — Просто передайте ему письмо. Одно письмо. Если он не захочет читать, я приму это. Но позвольте мне попытаться.
Массимо тяжело вздохнул, как человек, который вынужден отказывать ребёнку в сладостях.
— Дитя моё, я не могу. Моя задача — спасти твою душу, а не потакать твоим мирским амбициям. Король сам решит, когда захочет тебя видеть. И захочет ли вообще. А пока мы с тобой можем только молиться Свету о прощении и помощи. Это всё, что я могу для тебя сделать.
***
Тем же вечером Массимо забрал её из кельи и привёл в молельню. Алекс весь день придумывала глупые причины отказаться, на что Массимо согласился с большой неохотой:
— Очень жаль, дитя. Что же я напишу в сегодняшнем отчёте королю?
Это решило всё. Король должен видеть, что Корнелия раскаялась, должен хотя бы допустить мысль, что её можно спасти. Поэтому Алекс, скрепя сердце, последовала за Архонтом.
Это была небольшая комната, лепившаяся к основному коридору. Белый камень здесь был особенно светлым, почти белым, с золотистыми прожилками, и сквозь витражи днём наверняка лился тот самый божественный свет, о котором архонт говорил так часто, что у Алекс сводило скулы. Впрочем, вечером в молельне было безлюдно и темно. Массимо прошёл по кругу, зажигая лампы, и Алекс увидела, что комната имела восьмиугольную форму, и вдоль стен примостились низкие каменные лавочки.
В центре комнаты были подготовлены два коленопреклонённых места — две ничкие скамеечки, обитые тёмно-красным бархатом, с подставками для рук. Напротив, в нише, возвышалась статуя Сорейна. Здесь он был не милостивым, а строгим — с опущенными долу глазами и руками, сложенными в жесте, который можно было истолковать и как благословение, и как предупреждение.
— Здесь мы очищаемся, — голос Массимо звучал тихо и торжественно. — Здесь грешник становится ближе к свету.
Алекс стояла у входа, не решаясь шагнуть внутрь. Ей казалось, что ей привели на новый эшафот, где ей предстоит вынести прилюдную порку ни за что. Она вцепилась в полы тяжёлого плаща, хотя в нём не было никакой надобности: здесь было тепло и сухо, почти уютно.
Массимо обернулся, посмотрел на неё выжидающе.
— Ну же, дитя. Встань на колени рядом со мной, — в голосе не было угрозы, только приглашение разделить божественное откровение.
Массимо опустился первым, легко, без усилий, словно его колени привыкли к таким упражнениям. Одернул полы балахона, поправил складки, сложил сухие руки перед собой на подставке и замер в ожидании, глядя на статую Света.
Алекс поняла, что выбора у неё нет, и прошла в центр молельной комнаты. Опустилась слишком быстро и резко, и скамеечка проехала по полу, издав резкий неприятный скрип. Алекс не умела становиться на колени красиво, она вообще не умела молиться. Последний раз она стояла перед иконой лет в двенадцать, по бабушкиному настоянию, и думала только о том, когда же это кончится.
— Сложи руки, — тихо сказал Массимо, не открывая глаз. Лампы бросали на его умиротворённое лицо густые тени, подчёркивая каждую морщину.
Алекс послушно сложила руки, сплетая холодные, неуклюжие пальцы.
— Закрой глаза.
Она закрыла. И сразу же пожалела об этом, потому что темнота за веками оказалась не спасительной, а липкой, наполненной присутствием архонта, звуком его дыхания и запахом. От шёл густой, плотный запах — смесь ладана, которым пропитались стены монастыря, и чего-то ещё, личного, очень мужского, и Алекс он не нравился.
Массимо молчал долго. Алекс от непривычки переступала затёкшими коленями и уже начала думать, что, может быть, архонт забыл о ней, погрузившись в беседу с богом, как вдруг он заговорил.
— Сорейн, свет дарящий, прими в лучи свои душу заблудшую, — голос его лился, ровный и тягучий, как мёд, как свет в молельне. — Очисти её от скверны, от гордыни, от грехов, что облепили её, как грязь — стены подземелий. Дай ей силу признать вину свою и смиренно принять кару, что заслужила.
Алекс не верила в Сорейна, поэтому всё происходящее для неё было фарсом. Услышав слова молитвы, она внутренне сжалась. Кару, значит, не прощение. Интересные у них тут молитвы.
— Направь её, — продолжал Массимо. — Дай ей мудрость отличить истинный свет от ложного. Дай ей понимание, кто друг ей, а кто враг. Дай ей доверие к тем, кто желает ей спасения.
Массимо говорил ещё долго. Алекс перестала вслушиваться в слова, и они текли мимо, не оставляя никакого следа в душе. От монотонности молитвы клонило в сон, веки ломило от желания спать, и чтобы не уснуть, Алекс рассматривала витражи и статую Сорейна, считая цветы на его одеянии. Она думала о Вейре. О том, как он сидит в темноте, на цепи, а ещё о том, что его, наверное, никто не называет "дитя" и не обещает спасения. Появилась неприятная мысль, что Массимо сейчас молится, а через час, возможно, спустится в подземелье и будет смотреть на альва с тем же вдохновенным выражением лица.
— Пребудет Свет, — закончил Массимо и открыл глаза. Алекс притворилась, что только что сделала тоже самое.
Архонт по-прежнему стоял на коленях, упираясь руками на подставку, но теперь он повернулся в пол-оборота к Алекс и смотрел на неё с отеческой добротой, и от глаз разбегались морщинки.
— Ты хорошо молилась, дитя, — сказал он негромко. — Я чувствую, свет начинает проникать в твою душу.
Алекс хотела сказать, что вообще не молилась — просто стояла на коленях и думала о своём, но благоразумно промолчала.
Массимо протянул руку и взял её ладонь в свою. Его пальцы были сухими, тёплыми, чуть шершавыми. Он сжал её руку легко, ободряюще и другой своей рукой похлопал по тыльной стороне.
— Всё будет хорошо, — сказал он. — Я позабочусь о тебе. Ты не одна.
Алекс смотрела на его руку, лежащую поверх её, немолодую, но ухоженную, с перстнем с красным камнем на пальце. Она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, но кивнула.
— Спасибо, святой отец, — сказала она ровно.
— Архонт, — поправил её Массимо, а затем поднялся с колен так же легко, как и вставал — почти без усилий, словно и не стоял так полчаса, словно его тело не знало усталости или боли. Он огладил складки синего балахона, поправил широкий рукав и повернулся к Алекс. Она всё ещё стояла на скамеечке и хотела было подняться, но архонт остановил её жестом.
— Ты сделала первый шаг, дитя, — сказал он негромко. — Но этого мало. Свет принимает только чистые души. А твоя... — Массимо сделал паузу, покачал головой с сожалением, — твоя душа отягощена грехами. Ты чувствуешь это?
Алекс чувствовала только одно: у неё затекли ноги. а ещё то, что она хочет отсюда уйти подальше от этого белого камня, от статуи с опущенными глазами, от этого человека, который говорил мягко, но от каждого его слова почему-то хотелось поёжиться.
— Да, архонт, — ответила она. — Я чувствую.
— Хорошо, — он кивнул, удовлетворённый ответом. — Тогда начнём очищение. Расскажи мне о своих грехах. Обо всех, какие помнишь.
Алекс замерла. Она лихорадочно принялась перебирать в памяти страницы вебтуна. Что там натворила Корнелия? Интриги — раз. Растраты казны — два. Оскорбления придворных — три. Ложь, манипуляции, измены мужу...
— Я... — начала Алекс осторожно, — я часто говорила неправду. Придворным, королю... Иногда просто чтобы избежать наказания, а иногда, чтобы получить выгоду. Ещё я...
— Оставь, — перебил Массимо. — Это всё мелочи. Пыль. Свет прощает ложь, ибо язык человеческий слаб.
Он сделал шаг и встал совсем близко, так что тёмно-синие складки касались её предплечий. Алекс пришлось поднять голову, чтобы смотреть ему в лицо.
— Есть грехи, которые тяжелее, дитя, — сказал Массимо глухо. — Грехи, которые пятнают душу так, что никакой свет не отмоет её без искреннего покаяния. Ты понимаешь, о чём я?
Алекс отвела взгляд. Она не понимала или не хотела понять. Она снова перебирала в голове всё, что знала о Корнелии. Убийства? Вроде нет. Предательство короны? В этом её обвиняли, но Алекс не была уверена, что это правда. Что же имел в виду жрец?
— Ваши... любовники, — наконец выдохнул Массимо, и его кадык нервно дёрнулся.
Алекс подняла глаза. Архонт печально склонил голову, как будто признавал слабость человеческой плоти и горевал о ней, но ни на секунду не переставал следить за своей грешницей.
— Это самый тяжкий грех, — продолжал он, и голос его стал хриплым. — Блуд. Прелюбодеяние. Осквернение тела, данного богом для чистоты и святости, для одного мужа. Ты должна рассказать мне о них. О каждом. Как звали? Сколько их было? Как долго длился грех? Что ты... что вы делали?
Последние слова он почти выплюнул, словно они были горькими и отравляли само его существо. Казалось, ему неприятен этот разговор, но он жалеет Алекс и готов терпеть ради спасения её души. Но сознание Алекс обожгла неожиданная догадка, и тут же внутри всё оборвалось и упало холодным комом куда-то вниз, в желудок
Архонт де Грауварт не спасал её душу. Он просто хотел грязных подробностей.
— Я... — начала она, не зная, что говорить. Паника рождалась в холодном коме и поднималась из живота, ледяными пальцами сжимала горло. — Я не помню... всех...
— Не помнишь? — в голосе Массимо мелькнуло нетерпение. — Дитя, такие вещи не забывают. Грех остаётся с тобой навсегда, пока ты не избавишься от него через покаяние. Вспоминай, а я помогу тебе.
Он протянул руку и взял её за локоть. Легко, почти невесомо, но Алекс показалось, что кожа под его пальцами жгло огнёмь.
— Рассказывай, — сказал он мягко. — Мне можно довериться. Я здесь, чтобы спасти тебя.
— Я... я не могу, — слова вырвались сами, хриплые, почти неслышные. — Не сегодня. Я не готова.
Алекс попыталась высвободить локоть, но пальцы Массимо лишь сжались чуть крепче. Не больно, скорее напоминая, что она никуда не денется от гнева бога. И от его верного жреца.
— Дитя моё, — голос его сочился участием, — грех не ждёт удобного момента. Чем дольше ты носишь его в себе, тем глубже он прорастает. Ты должна очиститься. Сегодня. Сейчас.
Массимо не отпускал. Алекс лихорадочно перебирала варианты. Ударить? Бесполезно — клирики здесь повсюду. Закричать? И что она скажет появившимся клирикам? "Святой отец просит меня исповедоваться"? Это не преступление.
Оставалось только одно. Алекс напрягла крылья носа, сощурилась и вспомнила свою камеру, и одиночество, и беспомощность, а ещё ужас эшафота, огромную фигуру палача и меч, занесённый над её головой.
В носу защипало, и Алекс жалобно всхлипнула. Массимо замер, его внимательный, цепкий взгляд его скользнул по её лицу.
— Я не могу, — повторила Алекс, добавляя дрожи в голосе. Она смотрела на жреца снизу вверх, и фигура его дрожала в медовом свете ламп — Пожалуйста... я не могу. Не сегодня...
Слёзы потекли сами. Она больше не играла, в этом не было необходимости. Три дня в каменном мешке, встреча с Вейром, эта молельня, архонт, его руки, его вопросы — всё навалилось разом, и тело сдалось.
— Тише, тише, — Массимо вдруг стал мягче, чем прежде. Он взял её за плечи и осторожно, почти бережно, помог подняться и усадил на скамью у стены. Сам сел рядом, снова слишком близко. Его рука легла ей на спину, поглаживая между лопаток. — Ну что ты, дитя. Я же не враг тебе. Я только хочу помочь.
Алекс плакала и сквозь слёзы, сквозь пелену ужаса, она вдруг почувствовала его дыхание на своей коже. Оно казалось спокойным, размеренным, но иногда едва прерывалось. Массимо гладил её по спине медленно, успокаивающе, но пальцы его чуть подрагивали. И в том, как он прижимал её к себе, укачивая, было что-то удовлетворённое.
Алекс не верила самой себе, но сомнений быть не могло: Массимо наслаждался. Наслаждался своей ролью спасителя, утешителя, человека, к которому приходят за помощью. Того, кто держит в руках красивую плачущую женщину, нежную, нуждающуюся в помощи. Такую уязвимую.
Алекс захлебнулась очередным всхлипом, на этот раз от омерзения и гнева. Рука на спине не останавливалась. Круг за кругом, круг за кругом. Будто Массимо гладил кошку, которую можно приручить миской еды и поглаживанием по голове.
Трюк не удался, и слёзы не помогли. Массимо не только не отпустил её, наоборот, его удавка затянулась только крепче. Он бережно притянул Алекс к себе и убрал со щеки влажные от слёз золотые волосы. Алекс поняла, что она в ловушке. В крайнем случае, она выцарапает мерзавцу глаза, но у неё оставался ещё один приём — беспроигрышная женская уловка, и она обратилась к ней не из слабости, а из ярости.
Она часто задышала, схватилась за горло, будто ей не хватило воздуха, а потом застыла на мгновение и завалилась на бок. Массимо подхватил её быстро, почти испуганно, и Алекс едва сдержалась, чтобы не вздрогнуть от отвращения. Его руки вдруг стали деловитыми, суетливыми.
— Дитя? Дитя, что с тобой?
Алекс не отвечала. Глаза закатились, голова запрокинулась. Она видела только белый потолок и его лицо, нависшее сверху. Взгляд Массимо метался по её лицу. В нём было что-то странное — смесь тревоги и досады. Алекс закрыла глаза, спрятавшись в блаженной темноте, и постаралась дышать как можно тише, незаметнее.
— Обморок, — пробормотал Массимо себе под нос. — Ну конечно. Казнь, скудная еда, переживания. Ох, глупая девчонка.
Массимо промедлил все пару секунд. Рука его скользнула по её предплечью наверх, сжала плечо в нежном месте, где оно переходит в шею. Алекс не шевелилась. Сердце колотилось где-то в горле, но тело было ватным, чужим, послушным.
Наконец Массимо убрал руку, встал, поправил балахон.
— Клирики! — позвал он громко, и голос его снова стал деловым и тревожным. — Идите скорее! Королеве дурно. Отнесите её в новую келью.
Алекс не открывала глаз, лишь слышала шаги, голоса, звуки суеты. Чьи-то руки, молодые и сильные, подхватили её, понесли. Алекс позволила им тащить себя, как тряпичную куклу. Глаза закрыты, дыхание ровное, насколько это возможно, когда внутри всё дрожит мелкой противной дрожью.
Она спаслась, но в ушах всё ещё стоял его голос в тот момент, когда он требовал подробностей грехов королевы. А ещё никуда не делось ощущение его руки на спине — круг за кругом, круг за кругом. Проклятье, она никогда не отмоется.