Глава 1.

Сначала была темнота. Она длилась всего мгновение и в то же время бесконечность, так что Алекс успела смертельно испугаться. А потом мир взорвался: красный свет светофора, синие вспышки мигалок, чьи-то крики, смазанные гудки машин. Звуки были приглушёнными, как будто она ударилась головой и в ушах всё ещё шумело. Где-то совсем рядом хлопнула автомобильная дверь. Кто-то выругался и сказал: «Не трогайте её». Потом глухой голос спросил: «Скорая уже едет?»

«Неужели я всё-таки угодила под машину?» — мысль ударила тоской под рёбра. Нужно было встать. Нужно было сказать, что она жива, просто упала и сильно испугалась, просто не заметила машину, потому что смотрела в экран, как последняя идиотка.

Алекс подняла глаза, и мир внезапно остановился.

У бетонного парапета стоял незнакомец. Элегантный до отвращения, он носил костюм-тройку, который сидел на нём безупречно: тёмная ткань, узкий галстук, белая рубашка. Лёгкая снисходительная усмешка кривила губы, светлые холодные глаза были устремлены на разбитый телефон. Он провёл большим пальцем по треснувшему экрану, перелистнул страницу и чуть заметно нахмурился. Потом перевёл взгляд на Алекс.

— Вам правда это нравилось?

Голос у незнакомца оказался приятным, но в нём слышалось странное, запаздывающее на пару мгновений эхо. Алекс моргнула.

— Извините, это мой телефон?

Мужчина посмотрел на гаджет в руке так, словно впервые его видел.

— Да. Прошу прощения, я позаимствовал, пока ждал вашего пробуждения. Экран повреждён, но основные функции сохранились, и я смог ознакомиться с материалами, — красивое лицо его потемнело от отвращения, которое, впрочем, было тоже весьма элегантно. — Хотя художественная ценность данного произведения, боюсь, остаётся спорной.

Алекс оказалась рядом с ним и попыталась грубо вырвать телефон, но рука прошла насквозь, как дым. Она застыла и некоторое время смотрела на собственную полупрозрачную ладонь, сквозь которую было видно грязный снег.

— Что… — начала она, но голос сорвался. — Что это?

Незнакомец слегка пожал плечами.

— Дезориентация, посмертная фиксация на личных вещах, кратковременное отрицание факта гибели. В целом ожидаемо.

Алекс медленно обхватила себя за предплечья. Ей было холодно, но не так, как бывает на улице в феврале, когда мёрзнут пальцы, нос и колени под джинсами. Этот холод собирался где-то глубоко и расходился оттуда ровным белым светом.

— Отдайте телефон, — сказала она. — Пожалуйста.

Мужчина посмотрел на неё внимательнее, потом изящно выпрямился, отступил на полшага и поклонился, приложив руку к груди. Жест был старомодным, но без капли театральности, оттого особенно неуместным посреди мокрого асфальта и мигалок.

— Я не представился. Эстен. Агент Смерти, департамент переселения душ, третий распределительный отдел.

— Как это — Смерти? — растерянно пробормотала она.

— В вашем языке это слово, насколько я понимаю, не допускает большого числа толкований, — заметил он.

Эстен подошёл к краю тротуара. Люди шли мимо, не останавливались, поглядывая на аварию украдкой, неловко, как будто увидели что-то неприличное, а потом продолжали свой путь дальше, в безопасность, в свои маленькие тёплые жизни. Приехала скорая помощь и полиция. Врачи переговаривались короткими, рублеными фразами, заглядывали в покорёженную машину. Свет мигалок красил снег в сине-красный празднично и нелепо.

— Эй, — растерянно позвала Алекс. — Я же здесь.

Она протянула руку в сторону врачей, и ладонь прошла сквозь фонарный столб, не встретив сопротивления.

— Вы меня не видите? — спросила Алекс. Никто не ответил.

Эстен повернул голову. Свет фар окрашивал половину его лица в синий, красный, потом снова синий.

— Нет, они вас не видят. Потому что вы мертвы, Александра, — сказал он просто.

Алекс хотела пошатнуться, но тело не послушалось — его больше не было. Осталась только память о том, как подкашиваются ноги, да пустота там, где раньше что-то болело. Алекс стояла и смотрела, как спасатели достают кого-то из искорёженного металла, что смялся вокруг фонарного столба. Один из них крикнул зло: «Давайте быстрее!»

— Нет, — сказала она.

Эстен молчал.

— Нет, это… — Алекс судорожно обернулась, увидела грязный снег, асфальт, людей на переходе. Какой-то парнишка снимал аварию на телефон. — Это розыгрыш. Где камеры? Где эти чёртовы камеры?!

Она закричала так громко, как только могла, но крик ударился о мир и не оставил на нём ни царапины. Никто не вздрогнул, и с тёмного неба продолжал умиротворённо падать снег.

Эстен достал из внутреннего кармана тонкий тёмный телефон. Устройство было слишком гладким, без логотипов, без кнопок, с экраном, на котором светились строки мелкого текста. Он провёл пальцем вниз, что-то проверяя.

— Увы, ваша участь предрешена. Факт смерти зафиксирован. Сейчас требуется определить дальнейший маршрут души.

Алекс не помнила, как опустилась у парапета, просто в какой-то момент она обнаружила себя на корточках, раскачивающуюся вперёд-назад. Тело — то, что от него осталось, — слушалось плохо, с задержкой, словно во сне. Хотелось разрыдаться, но слёз не было, только сухие рваные звуки, стыдные и по-детски беспомощные.

Эстен стоял над ней несколько секунд.

— Вы были крещены, — сказал он наконец, снова заглянув в своё устройство. — Но регулярного участия в ритуалах не отмечено. Религиозная принадлежность формальная. Это всё упрощает.

Она смотрела на него снизу вверх и не могла понять, как лицо может быть таким красивым и пустым одновременно.

— Я умерла, — сказала она. — Понимаете? Я. Умерла.

Эстен промолчал, и тогда Алекс коротко и страшно засмеялась. Смех сразу оборвался.

— Мне тридцать, — она не поняла, зачем сказала это: Эстен и так знал. — Я думала, у меня ещё есть время.

Эстен не перебивал.

— Я всё откладывала, — продолжила Алекс. Губы немели, и слова выходили медленно. — Нормальную работу. Отпуск. Медосмотр. Дурацкий медосмотр, я записывалась три раза и три раза отменяла. Я думала, потом.

Она закрыла лицо руками. Ладони оставались холодными и невесомыми.

— С Костей мы расстались в прошлые выходные. Не совсем расстались. Он сказал, ему нужно немного времени. Я сказала, что понимаю. Конечно, ведь все нормальные женщины в тридцать лет должны понимать, когда их вежливо бросают, да? Он забыл у меня шарф.

Алекс замолчала, потому что внезапно стало невыносимо. Серый шарф на крючке в прихожей, ключи в миске у зеркала. Полупустая пачка гречки на кухне. Платье, которое она не забрала из пункта выдачи. Осколки её тихой драгоценной жизни.

— Я не успела, — прошептала она. — Ничего не успела.

Эстен посмотрел на неё с равнодушием профессионала, но без брезгливости. В свете фонаря его лицо было серым, как у покойника. Его палец аккуратно двигался по экрану.

— Вообще-то, — произнёс он после долгой паузы, — есть вариант. В этом месяце осталась одна неиспользованная квота на переселение души. Случай нетипичный, но допустимый. Ваше досье подходит по нескольким параметрам.

Слова прозвучали без торжественности или мистики. Так он мог бы сообщать о переводе в соседний отдел. Небытие, другой мир, смерть — всё лежало у него в одной системе, разложенное по папкам.

— А можно мне… обратно? — спросила Алекс тихо.

— Нет, — ответил он коротко.

Она кивнула, как будто говоря: “Я подозревала”, — а потом некоторое время молчала, пытаясь уложить в голове, что её жизнь закончилась. По-настоящему закончилась.

— Что меня ждёт? — спросила она.

Эстен убрал устройство во внутренний карман.

— Мир, построенный на основе художественного текста, с которым вы ознакомились незадолго до смерти. Нестабильная сюжетная структура, сильное упрощение, высокий уровень насилия, политической зависимости и личной вины. Центральная фигура, в которую предполагается переселение, на момент входа находится в критическом состоянии.

Алекс медленно моргнула.

— Вы сейчас говорите про Корнелию Проклятую?

— Формально — Корнелию фон Штайнгард, урождённую принцессу Кальдерскую. Но в народной традиции закрепился указанный вами эпитет.

Алекс поднялась с корточек слишком резко, и призрачный мир качнулся.

— Нет. Я не хочу! Вы не можете просто взять и отправить меня в тело злодейки, которую сейчас казнят.

Эстен склонил голову набок.

— Ваша альтернативная траектория — небытие.

Алекс открыла рот и не смогла сразу заговорить. Эстен сделал шаг ближе. Он был слишком гладким для реальности, и от этого становилось не по себе.

— Вы должны доказать, что даже самый дурной сюжет можно спасти, если перестать смотреть на него снаружи.

Алекс вдруг стало настолько холодно, что она прижала руки к груди. Бесполезно.

— А если я не справлюсь?

Эстен посмотрел в сторону, на машину, смятую вокруг фонарного столба.

— Тогда вы умрёте во второй раз. Но я вам не советую. Обычно это крайне неприятно.

Вежливая улыбка Эстена не дрогнула. Он поднял пальцы, изящные, безупречные, и щёлкнул ими в воздухе.

— Готовы, Александра? Вы должны быть сильной. Но если вы дойдёте до конца, структура будет пересмотрена. Возможно, не только для вас.

Алекс дёрнулась, вскочила с земли.

— Какая структура? Какой конец? О чём вы вообще говорите?

Но мир вокруг — синие огни, красные пятна на асфальте, её собственное неподвижное тело в руках спасателей — вдруг беззвучно накренился, будто кто-то поднял гигантскую панораму за край. Последнее, что увидела Алекс, это светлые, абсолютно безразличные глаза Эстена.

А потом Алекс не стало. Не стало тротуара, не стало боли. Осталась только стремительная, всесокрушающая тяга, будто её выдернули за пуповину из самой реальности и швырнули в трубу без света и воздуха.

“Куда?!” — хотела крикнуть она, но крика не было. Ей нечем было кричать.

В глаза ударил яркий белый свет, слепящий и приносящий боль, и Алекс сильно зажмурилась, а в следующее мгновение исчез и свет, и тяга.

Первое, что вернулось к ней, было ощущением: холодное, шершавое дерево под щекой. И запах. Сырость, плесень и что-то сладковато-тяжёлое, отчего к горлу подкатила тошнота.

Алекс стояла на коленях, а голова её покоилась на плахе.