Глава 4.

Архонт фон Грауварт сдержал обещание.

Три дня в каменном мешке растянулись в вечность. Алекс перестала считать часы, и они текли, как смола, липкие и бесконечные, и мысли о том, что это всего лишь сон, больше не помогали. Ни один сон не мог длиться вечность. Хуже холода и голода было только одно — ощущение, что она перестаёт быть собой. Без возможности умыться, без нормальной еды, без права на человеческое достоинство она превращалась в существо, которое только и умело, что дрожать и ждать.

Ни в одном вебтуне она не видела такой жестокости. Там страдания всегда были красивыми, разорванное платье живописно, слёзы драматичны, даже грязь смотрелась как часть образа. Здесь грязь была просто грязью. Вонь — просто вонью. И это убивало сильнее, чем любой меч.

Алекс пыталась анализировать сюжет вебтуна, вспомнить какие-то мелочи о монастыре и Архонте, но тщетно. То ли разум прятал важные детали, то ли усталость и лишения привели в конце концов к отупению на грани с безразличием. Когда Алекс начала привыкать к мысли, что сдохнет здесь, в этой вони и холоде, дверь открылась.

Архонт Массимо фон Грауварт вошёл, не поморщившись, проявив редкое благородство. Но сама мысль, что он мог притворяться, будто запаха нет, унизила Алекс сильнее любой вони. В руках у клирика за его спиной Алекс заметила тёмную шерстяную ткань — плащ.

— Встань, дитя моё, — сказал Массимо негромко.

Алекс подчинилась. Ноги дрожали, но она удержалась. Смотрела только на плащ, словно в нём было её спасение.

Массимо взял его из рук клирика, шагнул к ней и накинул на плечи. На одно короткое мгновение его пальцы сжались — не больно, почти невесомо — в жесте поддержки.

— Идём, — мягко сказал Массимо и вышел, не оглядываясь.

Алекс шагнула за ним. И только переступая порог, поняла, что дышит полной грудью впервые за три дня. Ужас остался за спиной. Но Алекс почему-то знала: он не ушёл. Он просто ждёт своего часа.

Ноги переставлялись сами, механически, как будто ей вовсе не принадлежали. Рассеянно Алекс отметила, что монастырь оказался совсем не таким, каким она его себе представляла. Белый камень — песчаник, мрамор — облицовывал стены, и даже в рассеянном свете, проникающем сквозь узкие окна холлов, он сиял. Сиял неприятно, навязчиво, будто сам воздух здесь был пропитан светом.

В нишах, на поворотах, у лестниц — везде стояли статуи бога Света. Алекс скользила по ним взглядом, не задерживаясь ни на одной. Красивое лицо, волнистые волосы, руки, простёртые к небу или к зрителю. Милостивый, сияющий, жуткий в своей безупречности.

Впрочем, Алекс было всё равно. Она думала только о том, как выглядит. Не хромает ли? Не слишком ли дрожат колени? Чисто ли вымыла руки той жалкой водой, что дали утром? Волосы она заплела наспех, на ощупь и теперь боялась, что похожа на полоумную.

Массимо шёл впереди, не оглядываясь, уверенный, что она следует по пятам. Его синий балахон мерно колыхался в такт шагам. Иногда он говорил — негромко, вполголоса, словно читал лекцию:

— Ты видишь этот свет, дитя? Он исходит от самого Сорейна. Каждый камень здесь освещён. Каждая статуя — напоминание о том, что истина всегда с нами. Мы живём в лучах Его благодати.

Алекс кивала, не слыша. "Благодать", "свет", "истина" — слова стекали по ней, как вода по стеклу. Тёплый плащ согревал, но давил, словно чужие руки нажимали на плечи.

Они с архонтом начали спускаться. Ступени уходили вниз, и белый камень постепенно темнел. Сначала появилась лёгкая тень на стыках, потом — серые прожилки, потом — откровенная грязь, въевшаяся в мрамор. Света здесь было меньше. Статуи Сорейна всё ещё стояли в нишах, но теперь они казались не милостивыми, а строгими. Осуждающими.

— Мы приближаемся к тем, кто не познал света, — голос Массимо стал тише, но в нём появилась новая нотка. Не сочувствие, а что-то другое, едва уловимое. Удовлетворение? — Здесь обитают души, которые отвергли благодать. Которые выбрали тьму.

Алекс вдруг остро захотела, чтобы он замолчал. Массимо остановился, и она последовала его примеру. Подняла глаза.

Перед ней была дверь. Обычная, деревянная, грубо сколоченная, она выглядела особенно уродливой в контрасте с верхними этажами. Массимо открыл смотровое окно и сделал приглашающий жест. Алекс шагнула к двери.

Камера была маленькой. Два на два метра — не больше. Сырой камень стен, солома на полу — но не та, пахнущая летом, а чёрная, гнилая, перемешанная с грязью. В углу — железная цепь, прикованная к кольцу в стене, а на цепи человек. Он сидел, скорчившись, поджав ноги к груди и уткнувшись лицом в колени. Алекс не видела ни лица, ни одежды — только грязные лохмотья и костлявые лодыжки, на которых кожа была стёрта до мяса. Цепь лежала на полу — значит, её специально ослабили, чтобы он мог лечь. Или подойти к двери, где его поджидали мучители.

Человек не шевелился. Алекс не могла понять, жив ли он вообще. А потом, когда глаза привыкли к темноте, она вдруг заметила, что из-под грязных светлых волос у него торчали чуть заострённые уши.

Эльф? Но в мире вебтуна не было эльфов.

— Это те, кто не захотел покаяться, — голос Массимо прозвучал совсем рядом, но Алекс лишь мотнула головой, не желая отвлекаться. Она должна вспомнить. — Те, кто предпочёл свою гордыню спасению. Посмотри, дитя. Посмотри внимательно. Это может ждать каждую заблудшую душу.

Алекс смотрела. Но не затем, чтобы получить какой-то урок, а потому, что вспомнила.

И правда, в мире “Люмины” не было эльфов. Но там были альвы. Алекс замерла — таким неожиданным было озарение.

Пленник дрогнул.

“Вейр”, — произнесла Алекс одними губами, и спустя пару секунд альв медленно поднял голову. В нём с трудом можно было узнать героя вебтуна.

— Ты понимаешь? — тихо спросил Массимо, и в голосе его звучало понимание несчастной грешницы и сочувствие.

Алекс понимала, что перед ней Вейр — альв, обвиненный в убийстве Тобиаса, старшего брата короля Эдварда. Альв называл себя его другом, но в итоге обманул и убил. Алекс не оправдывала его, но он был единственным знакомым лицом в этом аду, и она против воли потянулась к нему. Автор комикса забыла о нём, отправив в монастырскую тюрьму, и читатели забыли вместе с ней. Открытие, что герой продолжает жить, потерянный между строк, было ошеломительным. Алекс потянулась к нему, и мысли её метались: “Почему альв здесь? Зачем его мучают? Почему его до сих пор не казнили, хотя он был осуждён?”

Вейр глубоко вздохнул, прикрыл глаза, словно вдруг почувствовал в мрачном удушливом подземелье свежий воздух. Губы его едва заметно дрогнули, или ей показалось? В полумраке подземелья тени могли обманывать.

— Продолжим наш путь к свету, дитя моё, — Алекс почувствовала, что с этими словами Массимо коснулся её плеча. — Оставим грешников догнивать в их грехопадении. Мы не можем отнять у них это право.

Массимо осторожно потянул её за руку, но Алекс никак не могла заставить себя оторваться от смотрового окошка, ведь альв наконец встретился с ней взглядом и не отводил глаз. Архонт, белые статуи, молитвы и даже тёплая келья — всё в тот момент казалось неважным, словно Вейр сжимал в тонких пальцах ответы на её вопросы.

— Дитя, это чудовище владеет чарами. Он опасен для тебя? — с беспокойством спросил Массимо.

И Алекс тут же отпрянула от камеры, разорвала тонкую связь. Нет, нельзя! Пусть Вейр останется цел, пусть его оставят в покое.

“Держись там”, — она скользнула пальцами по доскам двери и отошла. Это всё, что она могла сделать, чтобы защитить альва.

Жрецы повели её дальше, мимо темниц, а потом по лестнице наверх, туда, где располагались кельи молельников — людей, которые приезжали в монастырь на продолжительное время, молились, выполняли бытовые поручения, но при этом не считались послушниками, платили за постой и могли уйти в любое время. в ниши вернулись статуи Сорейна, который с благоволением взирал на грешницу, что возвращалась к жизни. На женской половине появились картины, рассказывающие о жизни порядочных служительниц религии, учащих заблудшие в монастырь души, как следует жить. Алекс куталась в плащ и предпочитала на них не смотреть.

Её келья оказалась небольшой, но сухой и тёплой. Кровать была застелена плотным шерстяным покрывалом, и на ней даже обнаружилась подушка. Рядом со стулом, под окном, примостился небольшой квадратный стол. Окно выходило в тенистый сад, густой, темно-зелёный, какие встречаются только в северных землях, и вазоны белели в просветах, как росчерки ангельских крыльев.

В религии Света не было ангелов.

— Нравится ли тебе твоя новая келья? — спросил Массимо тоном дядюшки, что вручил подарок на именины.

— Что ж, я хотя бы чувствую себя человеком, — ответила Алекс и подняла со спинки стула тёмно-синее платье.

Архонт прикрыл глаза, сложив на животе руки, и на секунду складки между бровей разгладились.

— Я пришлю к вам молитвенницу, она покажет, где у нас помывочные, — продолжил Массимо. — Тебя будет сопровождать стража, но не беспокойся, я прикажу им оставить тебя в помывочной в покое.

Никогда мысли о воде не были столь приятными. Речь шла не просто о чистоте тела, для Алекс это значило вернуть себе достоинство, возможность существовать, не мучаясь стыдом за себя. Догадывался ли Массимо, как много для неё делает? Она поймала себя на мысли, что стареющий жрец кажется ей весьма симпатичным человеком. По крайней мере, он единственный добр к ней в этом ужасном мире.

— Отдыхай, дитя моё, — сказал архонт. — А пока ты ждёшь решение короля, мы займём это время молитвами о твоём спасении. Да услышит нас Свет, да направит на путь истинный.

Алекс стояла посреди кельи, всё ещё растерянная, и прижимала к груди плотное шерстяное платье. Массимо задержал на ней добрый улыбающийся взгляд, а затем накинул капюшон и вышел, оставив её одну.