Глава 7.

Прошло несколько дней, а от Вейра не было новостей. Конечно, он предупреждал, что будет появляться лишь тогда, когда сам сочтёт нужным, но Алекс всё равно надеялась, что он объявится если не с ответом, то хотя бы с весточкой. Когда солнце пряталось за тёмно-зелёные кроны деревьев и на монастырь опускались сумерки, она принималась нервно мерить шагами комнату и то и дело поглядывать в окно, ожидая увидеть в его чёрной раме альва. Но вечер сменялся ночью, а она — днём, чтобы вновь уступить вечеру, а Вейра всё не было.

Изнемогая от скуки, Алекс попросила жрецов принести книги. Конечно, вся литература была в монастыре исключительно богословской, но это было лучше, чем мучиться днями от безделья. Из религиозных текстов Алекс узнала намного больше о местной религии, о почитании Света, чьим именем также был Сорейн, и забвении Бездны, которую звали Нериссой.

В тех книгах писали, что когда-то не было ни дня, ни ночи, ни правды, ни лжи, только один бесконечный Океан. И из океана этого родился Астель Изначальный. Говорят, он был Драконом, что держал свой хвост в пасти и потому был целым. В нём не было начала и конца, света и тени, добра и греха. Он был всем сразу, неким абсолютом, и потому юное человеческое племя не могло на него смотреть. Люди боялись его совершенства.

И однажды, когда Астель уснул, устав от собственного величия, люди решили, что могли бы сделать его понятным. Они не могли убить его, потому что бога нельзя пронзить копьём, но они попытались рассечь его во сне, чтобы отделить то, что казалось им правильным, от того, что пугало.

И тогда Астель раскололся. Из его огненной груди вышел Сорейн — Свет, яркий, как рассветный луч. Он принёс порядок, закон, слово и суд. Его дыхание стало солнцем, его взгляд — пламенем факелов и маяков. А из его теневой стороны поднялась Нерисса — тихая Бездна. Она не сияла, но отражала. Её шаг был беззвучен, её свет серебряным и холодным, словно луна. Она собирала то, что отбрасывал Свет: сомнение, желание, страхи и тайны, — и бережно их хранила. Нерисса учила сомневаться, узнавать и чувствовать.

С тех пор мир живёт между ними. Сорейна чтят в Аркенвальде, его именем клянутся, его огнём освещают площади. Он — порядок и закон. Нериссу же называют искусительницей. Её шёпот считают опасным, в её храмах гаснут свечи, и туда не проникает взгляд Сорейна. Там человек остаётся с собой — без суда и без света.

Говорят, что есть пророчество о том, что однажды дракон снова станет целым, и тогда мир ждёт либо блаженство, либо конец. Но жрецы считают это пророчество лживым, насланным ненасытной Нериссой.

Алекс как раз читала о том, какая Бездна злобная, ревнивая и ненасытная, когда Массимо вошёл в её келью и остановился на пороге. Он шагнул внутрь, осторожно прикрыв за собой дверь, и остановился, с минуту молча рассматривая Алекс.

— Король забирает тебя, — сказал Массимо наконец, и в голосе его не было торжества или злости, только бесконечная усталость.

Алекс не сдержала радости. Она почувствовала, как на щеках расцветает румянец, как губы дрожат в улыбке. Вейр исполнил обещанное! И король согласился принять её.

— Я рада это слышать, — ответила Алекс вежливо. Ни к чему были ссоры, ведь её пленение заканчивалось. — Когда он заберёт меня?

Массимо подошёл ближе, шаги его были медленными, тяжёлыми. Скрипнула половица у кровати, когда он встал рядом. Архонт протянул сухие тонкие руки, и Алекс, не понимая, чего он ждёт, вложила в них пальцы. Массимо помог ей подняться.

— Моя бедная девочка, — сказал он тихо, почти шёпотом.

Алекс смотрела на него во все глаза и молчала. Тело её напряглось, стало каменным. Рука жреца легла ей на плечо, тяжёлая и тёплая, и медленно, успокаивающе погладила её. Совсем как тогда, в молельне, когда Алекс плакала.

— Ты не представляешь, что тебя ждёт, — продолжил Массимо. — Двор — это не монастырь. Там нет света, только грязь, ложь и предательство. Они сожрут тебя, дитя моё. Растопчут. А король... — прерывистый вздох. — Король не простит. Он не умеет прощать.

Алекс не проронила ни слова, боясь пошевелиться. Его рука всё ещё лежала на её плече. Пальцы чуть сжимались, расслаблялись, снова сжимались в такт дыханию, а потом Массимо ласково привлёк её к себе и обнял.

— Ты такая красивая, — выдохнул он ей в волосы. — Даже сейчас. Особенно сейчас, без своих нарядов, без этой пошлой мишуры... Такая настоящая. Чистая.

Алекс почувствовала, как изнутри поднимается тошнота. Слова архонта, его вкрадчивый голос парализовали её волю, она казалась самой себе безвольной мухой в лапах паука, отравленной его ядом. Она могла только стоять и слушать, и молить Сорейна, чтобы он остановил своего жреца.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал Массимо неожиданно пылко. — Я хочу, чтобы ты осталась здесь, со мной. Я бы берёг тебя, дал тебе всё, о чём ты только можешь мечтать. Я бы... — он запнулся. Потом его рука скользнула с плеча выше, к шее, а затем к подбородку. Прикосновение было сухим и тёплым. Пальцы легли на щёку, повернули её лицо к себе.

— Архонт... — начала Алекс.

— Массимо, — перебил он. — Просто Массимо. Мы же близки, правда? Ты можешь называть меня по имени.

Архонт смотрел на неё в упор. Глаза его, влажные, лихорадочные, блестели, и в них не было ничего святого. Его дыхание пахло чем-то горьким.

— Ты не представляешь, как я ждал, — прошептал Массимо ей в лицо. — Как я молился, чтобы ты поняла, чтобы сама протянула ко мне руки. Но ты всё откладывала, и больше откладывать некуда. Вот-вот меня заберут у тебя, — он наклонился ближе. — Я больше не могу ждать.

И Массимо потянулся к её губам. Мысль о том, что сейчас произойдёт, хлестнула не хуже кнута. Алекс рванулась назад, оттолкнула его в грудь, ударилась спиной о стену.

— Нет!

Массимо замер, раздвинув руки, на его лице застыла растерянность вперемешку с обидой. Алекс вжималась в стену, прижав руки к груди, и часто дышала.

— Корнелия, — позвал он жалобно.

— Нет! Не подходите ко мне.

— Что... что ты делаешь? — спросил Массимо, и голос его дрогнул. — Я же... я же спас тебя. Я был добр к тебе. Я дал тебе всё...

— И что? — выдохнула Алекс, дрожа всем телом. — Что, я должна лечь с вами за это? За плащ и миску каши?

Он дёрнулся, как от пощёчины. Краска покрыла щёки неровными пятнами.

— Не надо так, — сказал Массимо жёстче. — Не строй из себя невинность. Я знаю, кто ты. Все знают. Ты никому не отказывала, при дворе только и разговоров было, что о твоих... увлечениях, — он выплюнул это слово, как непристойное ругательство. — А теперь корчишь из себя святую? Передо мной?

— Это было раньше, — отчеканила Алекс. — И это была не я. Но даже если бы я спала со всем королевством, это не даёт вам права прикасаться ко мне без моего согласия. Ничто не даёт.

Массимо сжал кулаки, дышал тяжело, рвано.

— Не смей отталкивать меня, — протянул он, и в голосе его зазвучала угроза. — Ты не понимаешь? Тебе не нужен такой враг, как я. Я могу уничтожить тебя одним словом. Одним намёком. Я знаю о культе и твоём участии в нём. Ты никогда не отмоешься от того, что я о тебе расскажу.

Алекс непонимающе смотрела ему прямо в глаза. Какой культ? Какое участие? В вебтуне ни о чём подобном не было ни слова. Жрец просто пытался взять её шантажом, решила она.

— Собирайте остатки гордости, святой отец, — сказала Алекс ледяным тоном. Она отошла от стены, выпрямилась. — И выметайтесь. Потому что если вы не уйдёте сейчас, я буду защищаться. Буду кричать. Я разобью этот кувшин о вашу голову и буду бить осколками, пока вы не сдохнете. И плевать, что потом сделают со мной.

Она не знала, откуда взялись эти слова, наверное, от страха или отчаяния. А может быть, в ней говорила прошлая Корнелия, храбрая и злая. Но слова эти прозвучали твёрдо, как приговор.

Массимо замер. Прошла секунда, две, три. Алекс была готова к любому повороту и уже мысленно представляла, успеет ли прорваться к выходу. Потом он моргнул и опустил глаза. Медленно поднял руки, зацепил края капюшона и натянул его на голову так, что он закрыл его лицо до самого носа, оставив на виду только упрямую линию рта и подбородок. Совсем как в их первую встречу, на эшафоте.

Теперь Алекс видела только его губы, тонкие, бледные. Они дрогнули, растянулись в усмешке.

— Ты маленькая грязная шлюха, — сказал Массимо спокойно, с затаённой радостью человека, который наконец всё понял. — И никогда не достигнешь Света. Ты сдохнешь на плахе, и я приду посмотреть.

С этими словами он развернулся и вышел. Хлопнула дверь.

Ноги подкосились, и Алекс резко села на кровать. Она сидела, вцепившись в одеяло, и дрожала. В ушах стоял спокойный, уверенный голос жреца, но ей показалось, что в нём звучала настоящая боль отвергнутого мужчины.

Она победила, но почему-то совсем не чувствовала себя победительницей.