Глава 9. Поверка

Площадь стана была полна, как в ночь сцепки, только теперь никто не держался за руки. Люди стояли плотно, от арки до столба с уложением, и когда Матвей вошел в арку, толпа расступилась перед ним коридором, молча.

Он увидел знакомые лица. Одинцов у своего стола. Повара с кухни. Конвойный, который шепнул ему «простите» и повернул его запястье под железо. Вера с Тимошей у навеса, и Тимоша помахал ему, а Вера поймала его руку и прижала. Сверчков с перевязанной головой, в новых очках, треснувших поперек одного стекла.

У главного стола стоял Сычев. Перед ним лежала стопка бумаг, перевязанная бечевкой, и Матвей узнал корешок книги счета, красный, потертый. Сычев не посмотрел на него. Он смотрел куда-то поверх толпы, на запад, где по белесому небу шла темная дрожащая полоса.

Шарапов стоял рядом, в шубе, с тетрадью в кожаном переплете под мышкой. В руке у него был камертон, темный, с зеленоватым отливом.

— Пересмотр брака Гринева Матвея Ивановича, — сказал Сычев громко, не глядя ни на кого. — По трем шагам. Знак.

Шарапов подошел, взял Матвея за левую руку, отвел повязку. Под ней было клеймо, распухшее, багровое, поверх родимого пятна клином. Пристав посмотрел, кивнул.

— Знак есть. Клин, третья степень. Поверх клеймо брака.

— Звон, — сказал Сычев.

Шарапов ударил камертоном о край стола и приложил бронзу к запястью Матвея, выше ожога. Камертон зазвенел, долго, дребезжаще, так что звук пошел по всей площади. В толпе кто-то охнул.

— Звон, — сказал Шарапов. — Трещина совести. Смотритель, дальше, я думаю, можно не продолжать.

— Можно, — сказал Матвей. — Я прошу поверки инструмента.

Шарапов обернулся к нему.

— Чего?

— Поверки. У нас на заводе ни один прибор не допускают к приемке без поверки. Микрометр, штангенциркуль, манометр. Если прибор врет, все, что им намерили, недействительно. Уложение говорит: звон на камертоне. Не звон на любом куске бронзы. Дайте мне ваш камертон на минуту, при всех. Я его не сломаю. Он уже сломан.

Шарапов усмехнулся, но в усмешке появилось что-то новое.

— Дай ему, — сказал Сычев.

Шарапов помедлил. Площадь молчала. Он протянул камертон.

Матвей взял его правой рукой, здоровой. Ударил о край стола. Приложил к столешнице.

Камертон зазвенел.

Приложил к камню столба с уложением. Звон. К железному пруту над жаровней. Звон. К рукаву шубы Шарапова. Звон, тот же, дребезжащий, долгий.

— Этот камертон звенит у дерева, у камня и у сукна, — сказал Матвей. — Если у камня есть трещина совести, я готов отправить его на рудник. Но сначала посмотрите.

Он поднял камертон к факелу и повернул так, чтобы свет упал на бронзу косо, низко, вдоль ножки. Люди в передних рядах подались вперед. По левому зубцу от основания до кончика шла тонкая светлая нитка.

— Трещина, — сказал он. — Такие я находил на клапанах под ультрафиолетом. Трещиноватая бронза не успокаивается, она дребезжит от любого касания. Вот еще один.

Он вытащил из-за пазухи второй камертон, тот, что передал ему Стешка, и поднял рядом.

— Взят со стола писца Управы в ночь сцепки. Та же бронза, та же трещина, на том же зубце. Их не уронили случайно. Их так отлили.

— Это ложь, — сказал Шарапов, но сказал негромко.

— Кузьма, — сказал Матвей, не отвечая ему. — Ваш камертон.

Плошкин вышел из толпы. Он шел медленно, держа свой камертон обеими руками, как держат что-то хрупкое, и остановился рядом.

— Ударьте по столу, — сказал Матвей.

Плошкин ударил и приложил к столешнице. Тишина. К камню. Тишина. К рукаву шубы Шарапова. Тишина.

— Теперь ко мне.

Плошкин ударил еще раз. Бронза запела чистым ровным звуком, и он приложил ее к запястью Матвея, над самым ожогом, и звук угас на четвертом вдохе, как гаснет у исправного камертона, без дребезга, без остатка.

Тишина.

По площади прошел гул, не голосами, а дыханием, сотни людей выдохнули разом.

— Слово под присягой, — сказал Сычев. Голос у него был хриплый.

— Я Гринев Матвей Иванович, — сказал Матвей. — Инспектор технического контроля второй категории. Пятнадцать лет проверяю то, что другие хотят пропустить. Здесь я проверил ваш стан. Он бракованный. Не люди в нем, а процедура. Вы двенадцать лет пишете в реестр будущее вместо бывшего. Одиннадцать тысяч четыреста строк. Вы бракуете людей приборами, которые звенят от всего подряд. Вы собираете у тех, кто упал, приметы их матерей и детей, чтобы притащить их на рудник. И все это ради тепла, которое гора может дать четыремстам вольным работникам. Вот расчет. — Он положил на стол тетрадь Романа Гурьевича, новую, пахнущую клеем. — Подписан смотрителем объекта двенадцать.

Он повернулся к Плошкину.

— А теперь я прошу второй шаг для тех, кто подписывал партии.

Никто не шевельнулся. Потом Сычев медленно снял кафтан, закатал рукав рубахи и протянул руку над столом.

— Бей, — сказал он Плошкину.

Плошкин посмотрел на него, как смотрят на отца, который велит себя ударить. Потом ударил и приложил бронзу.

Камертон зазвенел, чисто, ровно, не дребезжа. Звон стоял над площадью долго, дольше, чем стоит у исправного камертона на любом другом запястье, и никто не произнес ни слова, пока он не угас.

— Трещина совести, — сказал Сычев сам. — Моя. Сорок восемь партий. Я их печатал.

Он опустил рукав и положил руку на стопку бумаг, перевязанную бечевкой.

— Бумаги я взял в дело, — сказал он, глядя на Матвея. — Шарапов сжег бы их вечером. А тебя клеймил потому, что в Управе тебя ждал подвал, а на руднике смотрителем сидел человек, который двадцать лет смотрел на тебя через стекло и мог вспомнить, кто ты такой. Еще потому, что первый сорт на девятый день забирает дом, а брак держит. Я не знал, выведет он тебя или нет. Я надеялся. Это все, что я умею. Надеяться и печатать.

— Ты предал Управу, — тихо сказал Шарапов.

— Я предал стан, — сказал Сычев. — Двенадцать лет назад. Управу я предаю сейчас. Это разные вещи.

Над западной границей что-то треснуло, громко, как лед на реке. Темная полоса на небе расширилась, по краям пошел белый туман, и из тумана, далеко, у самого горизонта, посыпались тени. Сначала по одной. Потом гуще.

— Сорок восьмая, — сказал Сверчков из толпы. — Началось. Раньше срока.

Матвей повернулся к Шарапову.

— Тетрадь, — сказал он.

— Нет.

Шестеро парней в стеганых куртках встали вокруг пристава. Копья у них были наготове. Но на площади стояли сотни, и конвойные стана, один за другим, начали выходить из толпы и становиться рядом с Плошкиным и Одинцовым. Молодой конвойный, тот самый, со словом «простите», встал первым.

Матвей шагнул к Шарапову сам, один, и остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Там шестьсот строк, — сказал он. — Их собирали в ночь сцепки. У одной женщины описали сестру и мать, родинку на шее. У другого, может, дочь. Пять лет. Спит в шубе, в валенках, под двумя одеялами, потому что у них дома тоже бывает холодно. — Он смотрел Шарапову в глаза. — Вы считаете тех, кто замерзнет. Посчитайте тех, кого вы сейчас выдернете из-под одеяла у живой матери.

Шарапов стоял неподвижно. Губы у него побелели.

— Зима через два месяца, — сказал он.

— Я пойду на гору, — сказала вдруг Вера из толпы. Голос у нее дрожал, но она говорила громко. — За плату. Первым сортом, за тепляк для кого угодно. Только не трогайте Олю.

— И я пойду, — сказал кто-то сзади. Потом еще кто-то. Потом голоса пошли вразнобой, со всех сторон площади, где стояли те, кого еще не увезли в Посад, первый сорт из ночи сцепки, люди, которым здесь больше некуда было возвращаться.

Шарапов долго слушал. Потом медленно достал из-под мышки тетрадь, открыл переплет и вытащил сложенный вчетверо свиток с печатью стана.

Он не отдал его. Он сам шагнул к жаровне у навеса для клеймения и бросил свиток на угли.

Бумага вспыхнула сразу, с краев, желтым пламенем, и печать зашипела, растекаясь. Но свиток был толстый, шестьсот строк, в четыре слоя, и нижний край, придавленный весом, не загорался. Порыв ветра с западной границы подхватил его, оторвал от углей обгоревший лоскут шириной в ладонь и швырнул на камень, к ногам Матвея. На лоскуте темнели строки, десяток, может, больше. Уголок уже тлел, но строки еще читались.

«Кусок останется, и по куску притянет тех, чьи строки уцелели».

Матвей не думал. Он схватил лоскут правой рукой, той, которой пятнадцать лет вел вдоль сварных швов, не касаясь металла, по воздуху, и сунул его вместе с рукой в самую середину углей, туда, где жар был белый. И держал, пока бумага не почернела у него в кулаке и не рассыпалась пеплом между пальцами.

Боли сначала не было. Потом она пришла, такая, что он перестал слышать площадь. Кто-то оттащил его от жаровни за плечи. Кто-то лил ему на руку холодную воду из ведра. Кто-то кричал.

Он поднял голову и посмотрел на запад.

Темная полоса на небе дрожала, стягиваясь, как стягиваются края раны. Туман по краям опадал. Тени, которые еще сыпались из него, остановились в воздухе, будто задумались, и растаяли, не долетев до земли. Последние несколько десятков, которые успели упасть раньше, остались там, у дальней границы, и Одинцов уже бежал туда с конвойными.

Небо стало ровным и серым, как крышка.

Шарапов стоял у жаровни и смотрел на пепел. Потом сел прямо на камень, в шубе, и закрыл лицо руками. Никто к нему не подошел. Его парни опустили копья и отступили.

Сычев подошел к Матвею и присел рядом. Посмотрел на его руку, на то, что от нее осталось, и отвернулся.

— Лекаря, — сказал он кому-то. Потом снова повернулся к Матвею. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал с рукой?

— Понимаю. — Голос у Матвея был чужой, сиплый. — Сколько упало, пока горело?

— Одинцов скажет. Человек сорок, наверное. Может, меньше.

— Их надо вернуть. Их и всех, кто по образцам. Кто в Посаде, кто на горе. Всех, у кого еще держится связь. Возвратными.

Сычев долго молчал.

— Дальние ворота заложены двенадцать лет, — сказал он наконец. — Камень можно разобрать за день. Но возвратной печати нет. Управа разбила ее в первый год. Без печати возвратная запись это просто чернила. Ты сам знаешь, Сверчков тебе сказал.

Матвей не ответил. Он сунул левую руку, обожженную клеймом, во внутренний карман куртки, неловко, одними пальцами, и вытащил оттуда что-то маленькое, на деревянной ручке, и положил Сычеву на ладонь.

Сычев поднес ее к глазам. Резиновый кругляш, стертый по краям, пахнущий штемпельной краской. Буквы шли по кругу, чужие, но понятные.

«ОТК 2 брак».