Глава 7. Клеймо без звона

Матвей перевязал старику голову полосой, оторванной от собственной рубахи, так же, как когда-то на заводе перевязывал руку штамповщику, которому прессом срезало кожу на пальце. Руки у него не дрожали. Дрожало что-то внутри, глубже.

— Запись можно отменить? — спросил он. — После печати.

Сверчков сидел, прислонившись к стене, и смотрел на опрокинутую лампу.

— Можно сжечь, — сказал он. — Сожженная запись не сбывается. Если сжечь до срока. Всю, целиком, с печатью. Кусок останется, и по куску притянет тех, чьи строки уцелели.

— Где Шарапов держит свитки?

— При себе. Всегда при себе, в той тетради в коже. Партию складывает вчетверо и кладет под переплет. Он никому не доверяет, даже своим парням.

Стешка стоял в дверях, бледный, с факелом в руке.

— Сычев вернулся, — сказал он. — Шел со стороны Посада. Я видел подводу.

Сычев поднялся в башню через несколько минут, запыхавшийся, в расстегнутом кафтане. Он постоял на пороге, глядя на выбитую дверь, на кровь на повязке Сверчкова, на растоптанные свитки, и ничего не сказал. Только лицо у него стало старше.

— Меня вызвали в Управу, — сказал он наконец. — Нарочно, я теперь понимаю. Пока я там сидел в приемной и ждал Голову, который так и не вышел, Шарапов был здесь.

— Сундук вскрыли у вас в доме, — сказал Матвей. — Печать забрали. Сорок восьмая припечатана. Шестьсот человек через три дня.

— Я знаю. Мне уже сказали.

— Кто?

— Сам Шарапов. Встретил меня у малых ворот. — Сычев сел на ступеньку лестницы. — Сказал: завтра утром он приедет на стан с приказом Управы. И чтобы я был готов.

Утром он приехал.

Матвей всю ночь не спал. Он сидел в башне у Сверчкова, раскладывал на столе книгу счета, свитки образцов, тетрадь Романа Гурьевича, лист с расчетом и подписью, складывал так и эдак, как складывал бы материалы к комиссии по рекламации, чтобы каждая бумага шла в своем порядке и доказывала то, что должна доказывать, не больше и не меньше. Под утро он понял, что делать.

Перед самым рассветом в дверь башни постучали, негромко, костяшками. Стешка открыл с факелом наготове, но на пороге стояла Вера Колосова в казенном одеяле поверх ночной рубашки, и Тимоша за ее спиной, в чужих, слишком больших валенках.

— Простите, — сказала Вера. — Мне сказали, вы здесь. Нас должны были отправить в Посад вчера, а никто не едет. Я не знаю, у кого спросить.

— Сейчас никто никуда не едет, — сказал Матвей. — Садитесь. Тут хоть печь.

Печь была холодная, но Вера все равно села рядом с ней, посадила сына на колени. Тимоша сразу уставился на камертон, лежавший на краю стола.

— Вера, — сказал Матвей. — Когда вас записывали. Кто-нибудь спрашивал, кого вы оставили дома?

— Спрашивали. — Она удивилась вопросу. — Такой молодой человек, с пальцами в чернилах. Сказал, что для розыска, чтобы родных найти, если тоже упадут. Я описала сестру. Олю. Она с мамой живет, через дорогу от нас. И маму. Родинка у нее на шее, я сказала. — Вера посмотрела на него внимательнее, и что-то в его лице ее испугало. — Зачем вы спрашиваете? Это плохо?

Матвей не ответил сразу. Он смотрел на Тимошу, который тянулся к камертону, и думал, что шестьсот строк сорок восьмой партии собирали в ту же ночь сцепки, у тех же столов, у тех же людей. И что где-то в этих шестистах строках, может быть, стоит родинка на шее.

— Нет, — сказал он. — Спите здесь. До утра никуда не уходите.

Когда подвода Шарапова въехала в арку, на площади стана уже собрались почти все, кто там работал: чины, конвойные, писцы, носильщики, повара с кухни. Матвей попросил Стешку обойти всех затемно и сказать, что инспектор будет читать акт. Пришли не все. Но пришло много.

Шарапов сошел с подводы, оглядел толпу и не удивился. Он был в той же шубе, с той же тетрадью под мышкой, только парней за ним было теперь не двое, а шестеро.

— Смотритель, — сказал он, обращаясь к Сычеву, стоявшему у главного стола. — Приказ Управы. Твой инспектор без права вскрыл архив стана, выносил свитки, возбуждал людей на приемке и вмешивался в разнарядку. Управа требует его к себе, для разбирательства.

— У меня тоже есть что зачитать, — сказал Матвей. Он стоял у столба с доской уложения, и бумаги лежали у него на столе, придавленные камнем от ветра. — Акт проверки.

— Ты не имеешь права…

— Уложение дает мне право. Статья о спорных записях, которую вы сами переписали. Касательство у меня прямое, моя строка в вашей тетради стоит первой.

Он не стал ждать разрешения. Он читал так, как читал бы комиссии: сухо, по пунктам, без пауз для жалости. Первая редакция уложения, строка про бывшее и будущее. Книга счета. Сорок семь партий. Числа, дата за датой, сколько строк и сколько голов через три дня. Одиннадцать тысяч четыреста. Приметы, которые собирают под присягой у тех, кто упал, чтобы по ним притянуть тех, кого они любят. Сцепка у западной границы, одна строка на двоих, потому что приметы подошли обоим.

Он видел, как меняются лица. Повара на краю площади. Конвойного, который держал копье и вдруг перестал его держать. Одинцова, который стоял белый, как стена. Плошкина, который смотрел в землю.

— И последнее, — сказал Матвей. — Выработка объекта двенадцать. Смотритель рудника подтверждает подписью: чтобы гора дала Посаду столько же тепла, нужно четыреста вольных работников за плату. Не тысяча сто клейменых. Четыреста. В Посаде живут тысячи первого сорта, которым нужно дело. Образцы не нужны. Не были нужны никогда.

На площади было так тихо, что слышно стало, как трещат факелы.

Шарапов слушал молча, до самого конца, и лицо у него не менялось. Потом он подошел к столу, взял лист с расчетом Романа Гурьевича, повертел в пальцах, положил обратно.

— Складно, — сказал он. — Ты, инспектор, считать умеешь. Это видно. Посчитай тогда еще одно.

Он повернулся к толпе.

— Сколько стоит одна зима без тепла? Я вам скажу, сколько. Триста одиннадцать душ. Я их пересчитывал сам. Двенадцать лет назад, в Посаде, по крыльцам. — Голос у него не дрогнул, ни разу. — Среди них была моя дочь. Настенька. Пять лет. Я нашел ее утром, она спала в шубе, в валенках, под двумя одеялами. Я растопил последнее, что у нас было, стулья, книги. Не хватило. — Он помолчал. — Ваш вольный работник, инспектор, это хорошо. А если не придет? Если в Посаде скажут, что не пойдут в гору за плату, потому что там темно и страшно? А зима через два месяца. Вот тогда и я пойду по крыльцам считать. Только уже не триста.

Он снова повернулся к Матвею, и теперь в его глазах было то, чего Матвей не видел раньше: не злость, не холод. Усталость, такая же, как у Сычева и у Плошкина, только старше и тяжелее.

— Я считаю тех, кто замерзнет, — сказал Шарапов. — А ты тех, кто упадет. Мы с тобой одинаковые. Только мои живут здесь, а твои там, где их никто из нас не увидит.

— Ваши тоже упали, — сказал Матвей. — Каждый первый сорт в Посаде когда-то упал сюда. Вы у них спросите, хотят ли они, чтобы их матерей и детей тащили на рудник ради тепла.

Шарапов не ответил ему. Он повернулся к Сычеву.

— Решай, смотритель. Либо инспектор едет со мной в Управу, и там разбираются, кто он такой. Либо ты сам решаешь по уложению, как положено. Уложение у нас одно для всех. Самовольство на стане карается браком.

Матвей посмотрел на Сычева. Смотритель стоял у главного стола, где лежала печать стана, привезенная Шараповым обратно в кожаном мешочке, и лицо у него было такое, будто он опять ехал по улице Посада и считал крыльца.

— Сычев, — сказал Матвей. — Вы видели цифры.

Сычев молчал.

— Вы сказали мне: пусть посмотрит, пусть найдет. Я нашел.

— Нашел, — сказал Сычев тихо. — Я слышал.

Он взял со стола печать. Потом повернулся к жаровне, которая стояла у навеса для клеймения, где конвойные калили тонкие железные прутья, и сам вытащил из углей один, раскаленный до светлого, почти белого.

— Гринев Матвей Иванович, — сказал он громко, так, чтобы слышали все на площади. — Самовольное вскрытие архива, вынос свитков, возмущение на приемке. По уложению стана. Брак. Невозвратный. На объект двенадцать.

— Смотритель, — сказал Плошкин, и голос у него сорвался. — Камертон. Три шага. Вы сами…

— Руку, — сказал Сычев, не глядя на Плошкина.

Матвей не протянул руку. Его взяли за локти двое конвойных, те самые, что вчера ночью стояли у его стола и носили воду. Один из них, молодой, шепнул ему в ухо: «Простите, инспектор», и повернул его запястье вверх.

Железо легло на кожу поверх родимого пятна, поверх розовой полоски, которая уже почти сошла. Боль была такая, что на мгновение не стало ничего: ни площади, ни факелов, ни серого неба. Только белое. Потом запахло паленым, и он услышал собственный крик как бы со стороны.

Камертона никто не прикладывал. Звона не было. Тишины тоже. Ничего не было.

Сычев бросил прут обратно в жаровню. Потом собрал со стола бумаги Матвея: книгу счета, свитки образцов, тетрадь Романа Гурьевича, лист с расчетом. Сложил в стопку и сунул себе под мышку.

— Это в дело, — сказал он Шарапову. — Я сам разберу.

Шарапов кивнул, удовлетворенно, как человек, закрывший трудный пункт в отчете, и пошел к подводе.

Матвея вели через площадь к обозу, и он шел, прижимая обожженную руку к груди. Люди расступались. Никто не смотрел ему в глаза. Одинцов отвернулся. Плошкин стоял, опустив голову, и губы у него шевелились, будто он что-то повторял про себя, шаг за шагом, раз за разом.

В обозе, на телеге, уже сидели шестеро других, с таким же свежим клеймом, из тех, кого подобрали утром на дальней границе. Матвея подсадили к ним. Телега дернулась.

Когда они проезжали мимо башни, из-за угла выбежал Стешка. Он бежал рядом с телегой, не глядя на конвойных, и они его не гнали, то ли не заметили, то ли не захотели. Он сунул Матвею в здоровую руку сверток в серой тряпке, тяжелый, плотный.

— От Сверчкова, — сказал он на бегу. — Он сказал: теперь можно. Вы теперь не на один день.

И отстал.

Матвей развернул тряпку, когда стан скрылся в тумане. Внутри была толстая тетрадь, перевязанная бечевкой, мягкая от старости, с потрепанными углами. Тетрадь имен. А между страницами, завернутый отдельно в кусок кожи, лежал камертон. Не стана, не той ровной желтой бронзы, что у Плошкина. Темный, с зеленоватым отливом. Такие он видел в ночь сцепки на столах у писцов Управы.

К камертону была привязана бумажка, и на ней корявым почерком, крупными печатными буквами, как пишут люди, которые учились грамоте поздно, стояло: «Стянул у писца. Проверьте».

Матвей поднес камертон к глазам, повернул к тусклому свету, так, чтобы свет упал на бронзу косо, низко, вдоль ножки.

По левому зубцу, от основания до самого кончика, шла тонкая светлая трещина.