Глава 2. Реестр за три дня до

Сычев забрал старый свиток у Плошкина, поднес к факелу и сам, не доверяя чужим глазам, перечел строку про клин на левом запястье и щель между зубами.

— Дата стоит верно, — сказал он наконец. — Три дня назад. Кто принимал в тот день?

— Не я, — быстро сказал Плошкин. — Я вел смену вчера и позавчера, а три дня назад дежурил второй чин с западного стана, Одинцов. Он сейчас должен быть в отвале, разбирает вечернюю партию.

— Позвать, — сказал Сычев.

Пока бежали за Одинцовым, Матвей стоял под навесом, разглядывая клеймо на своем запястье, свежее, розовое, которое по всем правилам должно было исчезнуть, раз сорт пересмотрели на первый. Оно не исчезало.

— Клеймо держится сутки после пересмотра, — пояснил Плошкин, заметив его взгляд. — Это не оскорбление, это чтобы конвойные не путались, кого уже развели по местам, а кого еще нет. К утру сойдет само.

— У вас тут все на честном слове и потрепанной бумаге, — сказал Матвей. — Ни одной проверки задним числом, ни одного контрольного реестра, сверяющего показания трех чинов между собой. У нас на заводе за такое сняли бы с должности за месяц.

— У нас за такое не снимают, — сухо ответил Плошкин. — У нас за такое умирают чуть быстрее от усталости, потому что заменить некем. Приемный стан существует триста лет, и триста лет одни и те же семь семей передают чин по наследству, потому что охотников мало, а желающих смотреть на брак и слезы с утра до ночи еще меньше.

Одинцов оказался мужчиной лет пятидесяти, с землистым лицом человека, который спит по три часа в сутки уже давно и забыл, каково это иначе. Он посмотрел на свиток, на дату, на приметы, и лицо его вытянулось так, что Матвей понял ответ раньше вопроса.

— Я такого не принимал, — сказал Одинцов твердо. — Три дня назад была тихая смена, всего одиннадцать голов, я помню каждого, потому что одиннадцать за смену не бывает почти никогда, обычно за полсотни. Я бы запомнил клин на запястье и щербину в зубах, у меня память на приметы, я специально ее тренирую, чтобы не путать похожих.

— Тогда чей это почерк, — спросил Сычев, тыча пальцем в подпись внизу свитка.

Одинцов вгляделся и покачал головой.

— Не мой. Похож на мой, но не мой. У меня буква «р» с завитком книзу, а тут ровная палка.

Матвей взял свиток сам, поднес ближе к факелу, разглядывая почерк с той же дотошностью, с какой разглядывал шов на клапане.

— Это подделка, — сказал он уверенно. — Не небрежность, не спешка. Кто-то нарочно скопировал стиль вашего письма, Одинцов, но не заметил или не смог повторить характерный завиток. Такое делают либо очень плохие подражатели, либо очень хорошие, которым не хватило времени на последний штрих.

— Зачем кому-то подделывать запись о приеме человека, который еще не упал в этот мир, — сказал Сычев, и в его голосе впервые за разговор прозвучало не раздражение, а настоящая тревога.

— Затем, что запись была не про прием, а про списание, — сказал Матвей медленно, складывая мысль вслух, как складывал бы акт на партию брака. — Посмотрите внимательнее. Тут не просто отметка о приемке. Внизу приписка мелким почерком: «образец направлен на объект двенадцать согласно распоряжению». Кто-то использовал мои приметы, чтобы задним числом провести через реестр отправку кого-то или чего-то на некий объект двенадцать, прикрывшись человеком, которого еще не существовало в вашей системе.

Плошкин и Одинцов переглянулись, и это переглядывание сказало Матвею больше, чем любые слова: они оба знали, что такое объект двенадцать, и обоим было явно не по себе от того, что его название прозвучало вслух при постороннем.

— Что там, на объекте, — спросил Матвей прямо.

— Рудник, — сказал Сычев неохотно. — Дальний, за холмами тумана. Туда направляют тех, чей брак признан безнадежным, третья степень без права пересмотра, для отработки перед окончательным списанием. Официально это исправительные работы. Неофициально туда редко возвращаются с проверкой, потому что проверять некому, у стана и так рук не хватает на прием, а объект живет по своим законам, под управлением приставленного смотрителя.

— Кто смотритель?

— Присылают разных, по очереди, из тех чинов, кому нужно отработать провинность здесь, на стане, — сказал Плошкин. — Сейчас там, кажется, кто-то новый, полгода как. Точно не вспомню, у меня своих голов хватает.

Матвей сложил свиток аккуратно, тем движением, каким складывал бланки актов браковки, чтобы они не мялись в кармане до подачи начальнику смены.

— Мне нужно на этот объект, — сказал он.

— Зачем тебе, — удивился Сычев. — Тебя пересмотрели на первый сорт, ты свободен от всех обязательств стана. Иди себе, устраивайся в мире, тебе положено жилье и дело по способностям где-нибудь в чине третьего разряда.

— Затем, что в вашем реестре висит незакрытая запись с моим именем и моими приметами, — сказал Матвей, и голос у него звучал ровно, тем самым тоном, каким он двадцать лет отвечал начальникам смены, не терпящим возражений. — Пятнадцать лет я не подписывал акт, пока не проверял партию до конца, потому что незакрытая проверка хуже открытого брака: она обманывает того, кто придет после и решит, будто дело уже сделано. Если запись подделана моим лицом, значит, кто-то воспользовался мной, не спросив, и я хочу знать, кто и для чего, прежде чем спокойно пойду устраивать себе жилье.

Сычев долго молчал, разглядывая его с тем же прищуром, что и у полосы с камертоном, будто заново взвешивал, что за человек попал ему в стан на этот раз.

— Уложение позволяет закрывать спорные записи только тому, кто имеет к ним прямое касательство, — сказал он наконец. — Формально ты имеешь право потребовать личной сверки на объекте. Я дам тебе провожатого и бумагу с печатью стана, но учти: если там окажется просто ошибка писца, ты потратишь два дня пути впустую.

— Я двадцать лет проверял детали, которые в девяноста девяти случаях из ста оказывались исправными, — сказал Матвей. — Сотый случай стоил всей проверки. Я привык к этому счету.

Провожатым назначили молодого конвойного по имени Стешка, того самого, что растерялся у стола Плошкина накануне, и путь до дальних холмов занял остаток дня и всю ночь, через туман, который здесь, оказывается, не рассеивался никогда полностью, а просто густел и редел волнами, будто дышал.

— Вы, значит, с того света инспектором были, — сказал Стешка на привале, разжигая костер из веток, подозрительно похожих на настоящее дерево, хотя откуда тут взяться настоящему дереву, Матвей уточнять не стал. — А тут тоже за качеством смотреть решили.

— Не решил. Само пристало, — сказал Матвей. — Я всю жизнь замечал то, что другие пропускают, потому что торопятся. Здесь, оказывается, торопятся так же, как у нас на заводе перед концом квартала.

— Тут всегда торопятся, — вздохнул Стешка. — Со дня основания стана. Сычев говорит, раньше было хуже, при его предшественнике вообще половину прибывших отправляли в брак не глядя, лишь бы очередь не копилась. Сычев хоть камертон прикладывает иногда.

— Иногда, — повторил Матвей. — А должен всегда. Иначе какой смысл в камертоне, если его достают через раз.

К обеду следующего дня они вышли к объекту двенадцать: длинному ряду бараков у подножия черной, будто обугленной горы, откуда доносился глухой стук кирок и редкие окрики надсмотрщиков. Ограда была не из камня и не из железа, а из того же серого тумана, только уплотненного, стоящего стеной, через которую, по словам Стешки, брак не мог пройти сам, даже если бы очень захотел.

У ворот их встретил надсмотрщик, невысокий, крепко сбитый, в кожаном фартуке поверх серого кафтана, и когда он поднял голову на звук шагов, Матвей замер так резко, что Стешка налетел на него сзади.

Лицо надсмотрщика было ему знакомо до последней морщины. Не потому, что они встречались здесь. Потому что три дня назад, по земному счету, это лицо стояло в дверях контрольного бокса и говорило: «Гринев, не начинай».

Роман Гурьевич, начальник смены завода «Гидропривод», стоял перед ним живой, здоровый и явно неплохо устроившийся, в фартуке смотрителя рудника, которого не должно было существовать в этом мире еще много лет, если верить обычному ходу вещей.

Стешка перевел взгляд с одного на другого, явно не понимая, откуда вдруг такая тишина между двумя незнакомцами, а надсмотрщики у дальнего барака, заметив гостей, начали медленно подтягиваться ближе, привычно готовясь к смене распоряжений.

— Инспектор с приемного стана, к смотрителю по служебному делу, — доложил Стешка, откашлявшись, чтобы разрядить неловкость, которую сам не мог объяснить.

— Оставь нас, Стешка, — сказал Матвей, не отрывая взгляда от Романа Гурьевича. — Это разговор не для протокола, хотя протокол все равно придется составить, когда мы закончим.

Роман Гурьевич махнул рукой своим людям, тем самым властным, отработанным годами жестом, каким на заводе разгонял лишних зевак вокруг аварийного пресса, и надсмотрщики послушно отошли, оставив троих у угла барака под низким серым небом, которое здесь, кажется, никогда не меняло оттенка ни утром, ни вечером.

— Тебя выбрали смотрителем случайно, — сказал Матвей, все еще не веря до конца собственным глазам. — Из всех людей, что могли занять место после смерти Кулебякина, поставили именно моего бывшего начальника смены. Либо этот мир питает нездоровую любовь к совпадениям, либо здесь работает тот же принцип, что и у нас: удобного человека находят быстрее, чем нужного.

— Может, оба сразу, — тихо ответил Роман Гурьевич, вытирая руки о фартук, хотя руки у него были совершенно сухими. — Я не просил этого места, Гринев. Мне сказали: либо ты берешь надзор, либо идешь во второй разряд отработки вместе со всеми, кого сюда пригнали. Я выбрал то, что умел лучше: командовать людьми и требовать план. Двадцать лет других умений мне никто не предлагал развивать.