Глава 10. Возврат поставщику

Дальние ворота разбирали всю ночь.

Матвей сидел на ступеньке караульной с перевязанной рукой на коленях и смотрел, как конвойные, повара, чины, писцы вынимают из проема камни, один за другим, и передают по цепочке. Камни были уложены двенадцать лет назад наспех, на известке, и выходили легко. За ними открывалась арка, узкая, в рост человека, и дальше не было ничего, только белый туман, неподвижный, как молоко в кружке.

Лекарь, толстый молчаливый человек из Посада, которого Сычев вытащил из постели, смазал ему ладонь чем-то пахнущим дегтем и сказал, глядя в сторону:

— Пальцы будут. Гнуться будут. А вот чувствовать, как раньше, нет. Кожа там новая нарастет, грубая.

— Мне раньше и надо было как раньше, — сказал Матвей. — Я этими пальцами шов чувствовал через воздух.

Лекарь пожал плечами и ушел. Матвей посмотрел на повязку. Он попробовал сжать пальцы, и они сжались, медленно, с болью, до половины. Он разжал их обратно.

Сверчков сидел рядом, на той же ступеньке, с раскрытой книгой реестра на коленях, и писал. Писал медленно, крупно, чтобы было видно всем, кто подходил. Сверху, на чистой странице, стояла строка, первая за двенадцать лет такая: «Брак возвратный. К возврату по месту падения».

— Сорок три, — сказал он, дописав очередное имя. — Все, кто упал вчера, пока горело. Одинцов проверил каждого. Связь у всех держится.

— С горы привезли?

— Ливанов везет. Подводы видели у холмов. Говорят, с ним человек двести.

— Списание?

— Отменил сам. Сказал надсмотрщикам: кто хочет списывать, пусть сначала спишет его. Никто не захотел. — Старик хмыкнул. — Хороший из него смотритель. Прав был, когда говорил.

Подводы с рудника пришли к утру. Роман Гурьевич сидел на первой, рядом с возницей, в шубе, серый от усталости, и когда подвода остановилась, он слез не сразу, а сначала посидел, будто собирался с духом. Потом подошел к Матвею и посмотрел на его руку.

— Мне Стешка сказал, — проговорил он. — Всю дорогу рассказывал.

— Сколько привез?

— Двести шестнадцать. У кого связь еще держится, Сверчков сказал, проверять по тетради, по сроку. Остальные остались. Я им не врал больше. Сказал как есть. — Роман Гурьевич помолчал. — Пантелей не поехал. Сказал, что не помнит, куда ему возвращаться, а бригада у него здесь. Будет бригадиром у вольных. Первым.

Шарапов пришел, когда первые возвратные уже стояли у ворот в очереди. Он был без шубы, в простом кафтане, и без тетради. Его парни куда-то делись. Он остановился в нескольких шагах от Матвея и долго молчал.

— Камертонов Управы тридцать четыре, — сказал он наконец. — Я велел отлить их с изъяном три года назад. Мне сказали, так звенит вернее. Я знал, что это значит. Список здесь, у кого какой. — Он положил на ступеньку листок, сложенный вдвое. — Я еду в Посад. Там меня знают. Я расскажу им про Настеньку и про гору. Про плату и тепляк. Пусть идут вольными. Если не пойдут, я пойду сам.

— Пойдут, — сказал Матвей. — У них тоже дети.

Шарапов кивнул, не глядя, и ушел к малым воротам, и Матвей больше его не видел.

Сычев стоял у Дальних ворот с печатью браковки в руке. Сверчков дописывал строку, Одинцов называл имя, человек подходил к столу, и Сычев прижимал к бумаге резиновый кругляш, смоченный штемпельной краской, которую Стешка развел из сажи и масла по рецепту из тетради. На каждой строке оставался круглый оттиск. «ОТК 2 брак». Человек шел к арке, делал шаг в туман, и его не становилось. Без звука, без вспышки. Как будто его и не было.

Гоша, монтажник антенн, прошел одним из первых. Он обернулся у самого тумана, поднял руку, как тогда, ночью в бараке, и шагнул.

Вера с Тимошей подошли в середине дня. Вера держала сына за руку и все оглядывалась на Матвея.

— А сестра? — спросила она. — Оля?

— Строки сгорели все, — сказал Матвей. — Ее никто не тронет.

— А вы?

— Я последний. Кто-то же должен смотреть, чтобы ни одного не пропустили.

Тимоша подергал его за рукав здоровой руки.

— А камертон мне можно взять?

— Нельзя, — сказал Матвей. — Он здешний. Там он звенеть не будет.

Мальчик подумал и кивнул, серьезно, как взрослый. Сычев прижал печать к двум строкам, одной за другой. Вера шагнула в туман первой, не отпуская сына, и они исчезли вдвоем, как пришли, одной сцепкой.

Роман Гурьевич подошел к столу ближе к вечеру.

— Ливанов Роман Гурьевич, — сказал он Сверчкову. — Брак второй степени. Запись моя поддельная, дата неверная, неделей старше. Исправь, как было.

— Исправлено, — сказал Сверчков. — Без печати та правка и не стояла.

Сычев прижал печать. Роман Гурьевич не пошел сразу. Он постоял у арки, глядя в туман, потом вернулся к Матвею.

— Если там еще ночь, — сказал он, — я буду в кабинете. На полу, наверное. Ты знаешь, где.

— Знаю.

— Номера семи корпусов помнишь?

— Помню. Я их писал.

Роман Гурьевич кивнул и ушел в туман, не оборачиваясь, как уходил из бокса.

Когда очередь кончилась, уже темнело. Стешка сидел у стола на корточках и мешал краску в плошке. Плошкин и Одинцов стояли рядом. Сверчков закрыл книгу реестра, потом снова открыл на чистом месте.

— Гринев Матвей Иванович, — сказал он. — Первый сорт с первого дня. Невозвратный с пятого. Что писать?

— Как есть, — сказал Матвей. — Бывшее. Прибыл по образцу. Сорт пересмотрен по трем шагам. Брак возвратный.

Сверчков написал. Матвей взял перо левой рукой и расписался под строкой, криво, по-детски, буквы плясали. Потом повернулся к Сычеву.

— Печать останется здесь, — сказал он. — Другой у вас нет.

— Я знаю.

— Пусть ее держит Стешка. Не вы. Не чины. Он краску знает, и тетрадь у него. И он умеет выводить людей, даже когда не знает, выведет ли.

Сычев долго смотрел на резиновый кругляш у себя в ладони. Потом протянул его Стешке. Тот взял обеими руками, покраснел до ушей.

— А вы? — спросил Матвей у Сычева.

— Я останусь смотрителем, пока новое уложение не напишем. Потом пусть судят. Звенело у меня, значит, заслужил. — Сычев усмехнулся. — Три шага, ко всем. Камертоны Плошкин поверит. Реестр сверять раз в неделю, я сам буду. У меня был хороший учитель, пять дней.

— Семь, — сказал Матвей.

— Семь, — согласился Сычев.

Стешка обмакнул печать в плошку, подышал на нее, как дышат на холодное, и прижал к строке. Оттиск лег ровно, четко, без смаза.

Матвей встал. Колени затекли. Он дошел до арки и остановился на границе тумана, там, где камень кончался. Обернулся. Все стояли у стола и смотрели на него: Плошкин с камертоном, Одинцов, Сверчков в треснувших очках, Сычев, Стешка с печатью в кулаке.

Он хотел сказать что-то. Про уложение, про поверку, про то, что незакрытая проверка хуже открытого брака. Не сказал. Кивнул им и шагнул.

Лампа гудела.

Он лежал головой на скрещенных руках, и правая ладонь была пустая. Он поднял голову. Контрольный бокс. Бланки следующей партии, разложенные на столе. Часы на стене показывали двадцать минут четвертого.

Он попробовал сжать правую руку. Пальцы сжались до половины, медленно, с тупой болью, как будто он пролежал на них всю ночь. Кожа на ладони была гладкая, целая, только какая-то чужая, будто не своя. Он провел пальцами по краю стола и не почувствовал края.

На левом запястье было родимое пятно клином. Больше ничего.

Он встал, так резко, что стул упал, и побежал.

Кабинет начальника смены был на втором этаже, в конце коридора. Дверь не заперта. Роман Гурьевич лежал на полу у стола, лицом вниз, одна рука под грудью. На столе, придавленные телефоном, лежали четыре куска бумаги, исписанные четким почерком без завитушек.

Матвей перевернул его. Роман Гурьевич дышал, мелко, с хрипом, губы синие. Матвей набрал сто три левой рукой, продиктовал адрес, пропуск, этаж. Потом сел рядом на пол.

Роман Гурьевич открыл глаза.

— Гринев, — сказал он. — Мне снилось…

— Я знаю. Молчите. Скорая едет.

— Машина. Все двести.

— Я знаю.

Скорая приехала через двенадцать минут. Когда носилки унесли, Матвей взял со стола куски акта, сложил их в карман и спустился на погрузку.

Машина стояла у ворот, закрытая, опломбированная. Водитель курил в кабине.

— Мне нужно вскрыть кузов, — сказал Матвей.

— Без начальника смены не вскрою.

— Начальника смены только что увезли в реанимацию. Я инспектор ОТК. Семь корпусов в этой партии бракованные. Номера я знаю. Вскрывайте, или я сейчас звоню в прокуратуру и вы стоите тут до утра.

Водитель посмотрел на него, на его руку, которую Матвей держал у груди, и молча полез за ключом.

Он нашел все семь к пяти утра, по номерам, с лампой, которую принес из бокса. Руки не слушались, правая совсем, и он работал левой, медленно, заново учась держать деталь. Под ультрафиолетом каждая трещина светилась тонкой ниткой, светлой на темном. Он поставил семь корпусов на бетон у ворот, в ряд, и написал новый акт. Левой рукой. Криво.

В девять директор, Лаптев, выслушал его стоя, у окна, не предлагая сесть. Потом сказал, что срыв отгрузки по больнице пойдет в приказ, что самовольное вскрытие опломбированной машины без начальника смены это нарушение, что Гринева он ценит, но держать на участке человека, который сам себе и закон, и комиссия, не может. Предложил уйти по собственному, без статьи.

Матвей написал заявление там же, на подоконнике. Левой рукой. Лаптев посмотрел на почерк и ничего не сказал.

Через месяц он пришел в восьмую горбольницу. Роману Гурьевичу поставили стенты, и он лежал в кардиологии, на третьем этаже, серый, похудевший, с проводами на груди. Под потолком палаты тихо шумела вентиляция.

— Новые клапаны, — сказал Роман Гурьевич, кивнув вверх. — Поставили на прошлой неделе. Сто девяносто три и семь потом, с другого пресса. Я узнавал. — Он помолчал. — Лаптеву я все рассказал. Про акт. Он звал тебя обратно.

— Я знаю. Не пойду. Меня сюда взяли, в техотдел. Проверять аппараты. Вентиляторы, мониторы. Руки у меня теперь не те, а глаза те же.

— Здесь тоже торопятся?

— Здесь тоже, — сказал Матвей. — Везде торопятся.

В коридоре, у лифта, стояла женщина с мальчиком лет семи. Мальчик держал ее за палец обеими руками. Женщина посмотрела на Матвея, и лицо у нее стало растерянным, как у человека, который пытается вспомнить сон и не может ухватить.

— Простите, — сказала она. — Мы с вами не встречались?

— Не думаю, — сказал Матвей.

Мальчик посмотрел на него снизу вверх, долго, серьезно.

— А у вас был камертон, — сказал он.

Лифт открылся, и они ушли.

Дома Санька сидел за столом над тетрадью, взъерошенный, с вихром на макушке, и злился на задачу.

— Пап, ну посмотри, — сказал он. — У меня не сходится.

Голос был высокий, мальчишеский, с хрипотцой. Матвей постоял в дверях, слушая. Потом снял куртку, сел рядом, взял карандаш левой рукой и подвинул к себе тетрадь.

— Давай проверим, — сказал он. — По шагам. Все три.