Глава 3. Объект двенадцать

– Гринев, – сказал Роман Гурьевич, и голос у него дрогнул так, что фартук на груди качнулся вместе с плечами. – Ты как сюда попал.

– Так же, как ты, наверное, – ответил Матвей, не двигаясь с места. – Заснул на смене. Только я не заводил себе фартук смотрителя за три дня, я успел только клеймо брака схлопотать и то отбить его по процедуре.

Роман Гурьевич быстро оглянулся на надсмотрщиков поодаль, потом махнул рукой, приглашая отойти в сторону, за угол ближайшего барака, где разговор не долетал бы до чужих ушей.

– Слушай меня внимательно, – сказал он тихо, уже без всякой начальственной уверенности, с какой отчитывал Матвея в контрольном боксе. – Я не знаю, как это работает, честно тебе говорю. Я упал сюда неделю назад по вашему счету, хотя ты говоришь про три дня, и разница меня саму пугает. Меня приняли, определили в брак второй степени, отправили сюда на отработку, а через день здешний смотритель, старик по фамилии Кулебякин, умер прямо во время обхода, сердце, наверное, не выдержало здешнего воздуха. Место осталось пустым, а я умею командовать людьми, двадцать лет вел смену на заводе, вот меня и поставили временно, а временное как-то само стало постоянным.

– Ты подделал реестр, – сказал Матвей прямо, не давая ему уйти в сторону. – В приемном стане лежит свиток с моими приметами и датой на три дня раньше моего собственного падения, с припиской о том, что образец направлен на объект двенадцать. Почерк подделан под второго чина Одинцова, но не идеально.

Роман Гурьевич побледнел, и это была не игра, Матвей за пятнадцать лет научился отличать настоящий испуг от актерского.

– Я не подделывал записи о тебе, Гринев, клянусь. Я подделал запись о себе. Мне нужно было закрыть свое дело задним числом, чтобы не всплыло, кто я на самом деле и откуда, потому что здесь, если узнают, что смотритель сам недавний брак второй степени, меня скинут с места быстрее, чем я успею объяснить, что справляюсь с работой лучше, чем справлялся бы любой местный. Я нашел старого писца, который за плату переправит любую дату, если знать нужные слова, и он переправил мою собственную запись, чтобы она выглядела старше, будто я прибыл давно и заслуженно дорос до должности. Он спросил у меня примету для похожего случая, для образца, я назвал первое, что вспомнил с завода, твое лицо, твое запястье, твою щербину в зубах, потому что двадцать лет смотрел на тебя через контрольный бокс и запомнил лучше, чем родню.

Матвей стоял, чувствуя, как внутри что-то холодеет от абсурдности услышанного: подделка появилась не потому, что кто-то охотился за ним, а потому, что нечистый на руку начальник смены использовал его как первый попавшийся под руку образ для взятки писцу, даже не подозревая, что тем самым впишет настоящего Матвея в реестр за три дня до его собственного падения.

– Твоя выдумка чуть не стоила мне брака невозвратного, – сказал он тихо. – Плошкин по этой записи готов был отправить меня в отвал без права пересмотра, пока Сычев не приложил камертон по-настоящему.

– Я не знал, что ты вообще сюда попадешь, – сказал Роман Гурьевич, и в голосе у него прорезалось нечто похожее на настоящее раскаяние, редкое для человека, двадцать лет прикрывавшегося планом отгрузки вместо совести. – Мне казалось, я меняю бумагу о себе самом, а твое имя было просто удобной чужой картинкой, взятой напрокат, как берут чертеж соседнего цеха, чтобы не рисовать заново. Мне в голову не пришло, что бумага здесь работает иначе, чем на заводе, что подделанное имя может притянуть настоящего человека.

Из-за угла барака вышел Сычев, которого Матвей не ждал увидеть здесь так скоро: оказывается, смотритель стана поехал следом на служебной подводе, обеспокоенный тем, что провожатый и проситель задерживаются дольше положенного срока.

– Кулебякин умер, – сказал он Роману Гурьевичу без предисловий, услышав достаточно из-за угла, чтобы не тратить время на вступление. – А ты, значит, подкупил писца, чтобы прикрыть срок собственного пребывания здесь фальшивой датой.

Роман Гурьевич не стал отпираться, видимо, понимая, что запираться поздно.

– Я не воровал у стана ничего, кроме бумаги и чернил на одну строку, – сказал он. – Я хорошо справляюсь с рудником, добыча выросла за неделю на треть, я умею считать смены и требовать план, этому меня учить не надо. Накажите меня за подлог, если считаете нужным, но не за то, что я плохой смотритель, потому что смотритель из меня как раз хороший.

– Хороший смотритель не начинает с подделки реестра стана, – сказал Сычев холодно. – Реестр это не бумажка для отчетности, это память о каждом, кто прошел через ворота, и если ты готов ее подкрутить ради собственного удобства в первую же неделю, я не хочу знать, что ты подкрутишь в десятую.

Он повернулся к Матвею, и в его взгляде было теперь что-то новое, чего не было при первой встрече у стола с камертоном.

– Ты нашел подлог, которого не нашел бы никто из моих людей, потому что мои люди спешат закрыть очередь до заката, а ты пришел издалека проверить одну строчку и не остановился, пока не проверил ее до конца. – Сычев кивнул своим мыслям, будто принимал решение прямо на ходу. – У стана давно нет своего инспектора, который бы сверял записи трех чинов друг с другом, а не доверял им на слово. Кулебякин освободил место смотрителя объекта, но мне нужнее человек, который прочитает реестр приемного стана так же, как ты прочитал этот свиток. Предлагаю тебе должность старшего инспектора при приемном стане. Жалованье скромное, но жилье и стол казенные, а работа тебе, кажется, знакома лучше, чем мне самому.

Матвей посмотрел на Романа Гурьевича, который вдруг стал меньше ростом, чем казался в дверях контрольного бокса всю его прошлую жизнь, потом на серую стену тумана вокруг рудника, потом на Сычева, ждущего ответа с тем же терпением, с каким ждал ответа Плошкин у стола с камертоном.

– С одним условием, – сказал Матвей. – Камертон прикладывают всегда, ко всем, без исключения для тех, кому смена кажется срочной. И реестр сверяется еженедельно между всеми чинами, я сам буду вести сверку, потому что видел уже, сколько бумаги можно подделать, пока никто не смотрит.

– Условие принято, – сказал Сычев и протянул руку, жест, которым на приемном стане, судя по всему, скрепляли договоренности не хуже, чем печатью.

Матвей пожал ее, чувствуя странное, почти забытое ощущение правильно закрытого акта, того самого чувства, с каким подписывал бумагу о браке семи корпусов клапанов, зная, что сделал единственно верное дело, даже если оно никому не нравится.

– А со мной что, – тихо спросил Роман Гурьевич.

– Останешься смотрителем объекта до следующей проверки, – сказал Сычев после паузы. – Твоя добыча действительно выросла, а рук здесь и правда не хватает. Но первую же поддельную строку в твоих собственных отчетах теперь будет читать он, а не безымянный писец за взятку, так что советую больше не мудрить с датами.

Роман Гурьевич кивнул, не то с облегчением, не то с новым страхом, а Стешка, стоявший все это время в стороне и слушавший разговор с открытым ртом, наконец решился подать голос.

– Значит, вы теперь наш инспектор, – сказал он Матвею с явным уважением, каким молодые конвойные обычно смотрят на людей, которые умеют разговаривать со смотрителем стана на равных.

– Значит, так, – сказал Матвей, глядя на длинный ряд бараков и черную гору за ними, думая о том, что здесь, в этом мире без солнца, ему предстоит проверять не клапаны и не корпуса, а людей, ошибавшихся однажды и заплативших за ошибку куда дороже, чем платят на любом заводе, и что это, пожалуй, единственная работа, ради которой стоило умереть за столом с непросохшей печатью в руке.

На обратном пути к стану, когда подвода уже подъезжала к арке, из тумана выскочил гонец, запыхавшийся, с лицом человека, не спавшего вторые сутки, и, не дожидаясь остановки, прокричал Сычеву новость, от которой тот резко натянул поводья.

– Смотритель, тревога с западной границы, – крикнул гонец. – Разрыв тройной силы, таких не было три года. Несет разом за тысячу голов, и среди первых, кого достали из-под обвала, называют себя не по одному, а парами, будто шли туда вдвоем.

Сычев обернулся к Матвею, и в его взгляде мелькнуло то же выражение, с каким Роман Гурьевич минуту назад признавался в подлоге: смесь тревоги и понимания, что привычный порядок вещей только что дал трещину куда серьезнее той, что Матвей находил всю жизнь на клапанах.

– Кажется, инспектор, – сказал Сычев, – твоя должность начинается раньше, чем мы оба рассчитывали.

– Что значит «парами», – спросил Матвей, спрыгивая с подводы прежде, чем она остановилась полностью. – Люди падают сюда поодиночке, вы сами говорили, каждый со своим свитком и своей приметой. Если гонец видел, что кто-то называет себя вдвоем сразу, это либо ошибка счетчиков на границе, либо нечто, чего в уложении стана не предусмотрено вовсе.

– В уложении много чего не предусмотрено, – мрачно сказал Сычев, разворачивая подводу к арке приема быстрее обычного шага. – Триста лет разрывы шли ровно, по счету, один за другим, как капли из крана. Если сейчас несет парами, значит, где-то там, на другой стороне, случилось что-то массовое и разом, а не обычная россыпь несчастных случаев. Мне нужны все свободные чины на приемке, включая тебя, если ты и вправду намерен занять должность инспектора не только на словах.

– Я не привык занимать должность на словах, – сказал Матвей, забираясь обратно на подводу рядом с гонцом. – Показывайте дорогу к арке. Если счет действительно нарушен, я хочу увидеть первую партию своими глазами, а не читать про нее в чужом пересказе через два дня.

Гонец подстегнул лошадей, и подвода понеслась к стану куда быстрее, чем ехала от рудника, а Роман Гурьевич, оставшийся у ворот объекта двенадцать, смотрел им вслед с лицом человека, который вдруг понял, что его собственная маленькая ложь о дате была лишь первой, самой безобидной трещиной в стене, за которой уже нарастал гул чего-то куда большего.