Глава 9. Опекун серии

Восьмая все еще держала ее за локоть, но пальцы у нее разжались сами, будто рука перестала понимать, зачем держит.

– Отпустите меня, – сказала Зоя. Тихо, не приказом. Она боялась приказывать. Она видела, что приказ делает с Ирмой.

Восьмая отпустила. Девятая тоже. Обе стояли по бокам от нее, неподвижные, и в их одинаковых серых глазах что-то металось, как мечется птица, залетевшая в отсек.

За спиной щелкнул затвор.

– Гринева. – Саар стоял в трех шагах, держа пистолет опущенным, стволом в пол. Не целился. Просто держал. – Уберите руку от сенсора.

– Нет.

– Я не хочу в вас стрелять.

– Тогда не стреляй, – сказала Зоя. – Это же так просто, капитан. Когда не хочешь, не делай.

Динамики над залом ожили. Голос Ланге больше не был ни мягким, ни ласковым, в нем впервые прорезалось что-то живое, резкое, человеческое.

– Саар, у нее права опекуна, она может перезаписать протокол серии. Уберите ее от панели. Немедленно. Если потребуется, прострелите руку, ладонь мне не нужна, мне нужна матрица.

Саар не двинулся.

– Саар!

– Я вас слышу, доктор, – сказал Саар в пустоту.

И тогда Ланге сделал то, чего Зоя боялась больше всего.

– Семь колец, – сказал он в динамик. – Возвращение домой.

Восьмая и Девятая замерли одновременно. По их шеям, под воротниками серых комбинезонов, вспыхнули серебристые нити, и обе медленно, одинаково, как отражения, повернулись к Зое и подняли руки.

А потом замерли снова.

Зоя видела, как это происходит. Команда шла по решетке, а поперек нее шел зеленый сигнал с панели, и эти два потока сталкивались где-то у девушек внутри, и серебро на их шеях не просто горело, а трещало, как проводка при коротком замыкании. Восьмая стиснула зубы. Из носа у нее пошла кровь. Девятая стояла с поднятыми руками и дрожала всем телом.

– Опекун, – сказала Восьмая сквозь зубы. – Конфликт приоритетов. Требуется распоряжение.

Зоя поняла: если она сейчас прикажет, решетка выдержит. Приказ опекуна перекроет команду Ланге. Девушки послушаются ее, как слушались его. Будут стоять, куда поставят, пойдут, куда скажут. Послушные, с ее лицом.

Это было бы просто. Проще всего остального.

– Нет, – сказала Зоя. – Я не буду вам приказывать.

– Решетка не выдержит, – сказала Восьмая. Кровь текла у нее по губе. – Без распоряжения.

– Тогда держитесь не за решетку. – Зоя шагнула к ней и взяла ее за руку. Потом взяла за руку Девятую. Три одинаковые ладони. – Слушайте меня. Не как опекуна. Как меня. Вы меня знаете. Вам меня включали каждую ночь. Женщина с трещинами на руках садилась у бокса. Помните?

Девятая всхлипнула.

– Вдох на счет семь, – сказала Зоя. – Раз.

– Опекун...

– Два. Меня зовут Зоя. Я боюсь темноты между звездами. Три. У меня шрам над бровью, потому что в двенадцать лет я упала с крана. Четыре. Я ругаюсь с кладовщиками и пою дурацкие песни про луну на тросе. Пять.

– Шесть, – сказала Девятая. Своим голосом. Детским, сорванным, живым.

– Семь, – сказала Восьмая и закрыла глаза.

Серебро на их шеях вспыхнуло, треснуло и погасло. Не так, как у Ирмы, не сгорело целиком, а просто стихло, как стихает гул, когда наконец выключают двигатель. Обе стояли, тяжело дыша, держась за руки Зои. Восьмая вытерла кровь рукавом и посмотрела на свою руку так, как смотрела Ирма на верфи. Будто видела впервые.

– Я ничего не слышу, – сказала она удивленно. – Команды. Ее больше нет. Там тихо.

– Там не тихо, – сказала Зоя. – Там ты.

Саар опустил пистолет еще ниже. Потом убрал его в кобуру.

– Медицинский блок, третий уровень, – сказал он. – Мальчик там. Я отвезу его на служебный причал.

– Почему?

– Потому что у меня сын на Марсе, – сказал Саар. – И я не хочу, чтобы он когда-нибудь узнал, что я отвечал на этот вопрос иначе.

Он ушел быстрым шагом. Динамик над залом хрипел голосом Ланге, но слов было уже не разобрать, он кричал что-то охране, кому-то на другом уровне, и Зоя перестала слушать.

Она снова положила ладонь на сенсор.

– Распоряжение опекуна, – сказала она. – Все капсулы серии перевести на автономное жизнеобеспечение. Запретить вскрытие, изъятие тканей и утилизацию любых объектов серии без подтверждения опекуна. Запретить любые команды через решетку. Навсегда.

– Распоряжение принято, – сказал голос описи. – Запрос: права опекуна включают доступ к медицинской лицензии станции. Подтвердить?

Зоя замерла.

– Что дает доступ?

– Медицинскую подпись станции для внешних архивов. Карантинная служба сектора. Реестр медицинских протоколов.

Ключ, которого не было у Феликса в ангаре. Ключ, ради которого он лежал под верстаком со сломанной рукой и понял, что продавать не нужно.

Зоя вытащила из кармана куртки свой планшет, тот самый, потрепанный, что полгода назад открыл ей закрытый канал, и вызвала шлюпку.

– Феликс.

– Зоя! – Голос у него был такой, будто он не дышал три часа. – Я уже собрался уходить, у меня тут охрана на радаре...

– Отправляю тебе подпись станции. Выкладывай. Все. Протокол, записи серии, журналы Ланге, если сможешь зацепить. В карантинную службу, в реестр, на все форумы, куда дотянешься.

Феликс молчал секунду.

– Ты уверена? Если выложить, назад уже не спрячешь.

– Я этого и хочу, – сказала Зоя. – Чтобы никто больше не мог это спрятать. Выкладывай.

Она подтвердила доступ. Зеленый обод на сенсоре мигнул трижды.

В изоляторе, за стеклянной дверью, на полу рядом с ложем Ирмы сидела мать.

Зоя не знала, как она сюда попала, кто ее выпустил и выпускал ли кто-нибудь вообще. Мать держала Ирму за руку, обеими ладонями, и шептала ей что-то, наклонившись к самому уху. Серебро на теле Ирмы горело уже не нитями, а сплошной сеткой, и под ней кожа была почти прозрачной.

Дверь изолятора открылась от ладони Зои. Мать подняла голову.

– Она уходит, – сказала мать. – Решетка отторгается, Ланге был прав хоть в этом. Ее ничто не удержит, даже ты, даже капсула.

– Нет. – Зоя упала на колени рядом, схватила Ирму за другую руку. Рука была ледяная. – Нет, должно быть что-то. Протокол. Регенерация. Там было про экстренную стабилизацию, про контакт с донором...

– Контакт держит решетку, – сказала мать. – А решетка ее убивает. Она была нужна, чтобы гнать ткани быстрее и чтобы через нее шли команды. Ланге встроил ее в каждую из девочек. Пока она стоит, Ирма будет жить только рядом с тобой и умрет без тебя. А сейчас она не выдерживает даже рядом.

– Тогда убрать ее.

Мать посмотрела на нее долгим взглядом.

– Выжечь, – сказала она. – Целиком, одним разрядом, пока ты держишь ее за руку. Тогда ее собственные ткани встанут напрямую на твою матрицу. Один раз, без капсулы и без решетки. Навсегда. Я считала это пятнадцать лет, Зоя. По ночам. Я знаю, что это работает.

– Почему ты не сделала этого раньше?

– Потому что разряд дается только с главного пульта в зале капсул, – сказала мать. – А гермодвери зала закрываются автоматически, как только пульт уходит в аварийный режим. Тот, кто нажмет, останется в зале. Надолго. Пока снаружи не вскроют.

За стеной, где-то на соседнем уровне, загрохотали шаги. Много шагов. Охрана Ланге шла к залу.

– Я нажму, – сказала Зоя.

– Ты держишь ее за руку, – сказала мать. – Без тебя разряд ее просто убьет.

Она встала. Спокойно, как вставала с кровати после смены, когда не успела поспать. Разгладила халат. Наклонилась и поцеловала Зою в макушку, туда, где волосы еще пахли смазкой доков.

– Мама.

– Я пятнадцать лет стояла между тобой и ними, – сказала мать. – Постою еще немного. Мне не привыкать.

– Я не хочу снова тебя терять.

– Ты меня не теряешь. Ты теперь знаешь, где я. Это другое. – Мать улыбнулась, и Зоя увидела, что у нее тоже есть родинка над губой. – Считай ей. Громко. Ей нужно будет за что-то держаться, когда решетки не станет.

Она ушла, не оборачиваясь. Восьмая и Девятая стояли в проеме изолятора, и мать коснулась плеча каждой, проходя мимо.

– Идите с ней, – сказала она им. – Слышите? С ней.

Зоя держала Ирму за руку и ждала. Секунду. Десять. Двадцать.

По всей станции взвыла сирена. Та самая, тонкая и требовательная, что взвыла в грузовом отсеке «Стрижа» у «Тихой-девять». Свет мигнул и стал красным. Где-то далеко, за стенами, тяжело, с долгим шипящим выдохом сошлись гермодвери.

Серебро на теле Ирмы вспыхнуло белым, ослепительно, и Зоя закричала вместе с ней.

– Раз!

Ирма выгнулась на ложе. Запах паленого пластика ударил в нос.

– Два! Три!

Сетка на коже гасла, линия за линией, как гаснут огни доков, когда отключают питание по секциям.

– Четыре! Пять! Шесть!

Последняя нить на шее Ирмы погасла. Ирма лежала неподвижно. Грудь не поднималась.

– Семь, – сказала Зоя шепотом.

Ничего.

– Семь, – повторила она громче. – Ирма. Семь. Выдох. Ну давай. Покажись уже.

И Ирма вдохнула. Глубоко, судорожно, как в капсуле, когда дышала в первый раз. Потом второй раз, ровнее.

Веки дрогнули.

Зоя отпустила ее руку. Специально. И считала про себя, не дыша сама. Десять секунд. Тридцать. Минута. Ирма дышала. Без нитей. Без Зои.

– До дна, – прошептала Ирма, не открывая глаз. – Я дышу до самого дна.

На служебном причале номер четыре стоял «Стриж». А рядом с ним, у соседнего шлюза, развернувшись к нему бортом и перекрыв выход в пустоту, висел перехватчик Аргус-Био. Шлюпка Феликса болталась за периметром, на самом краю радара, маленькая, как соринка.

Саар ждал у шлюза с каталкой. Тимка сидел на ней, завернутый в простыню, и смотрел на Зою огромными глазами.

– Перехватчик не мой, – сказал Саар. – Мой экипаж на уровне Ланге. Этот ведет его заместитель. Он не выпустит ни одного корабля с причала.

Зоя посмотрела на «Стрижа». На облезлую краску на носу. На заплату на левом борту, свежую, от выстрела у заброшенной платформы. На отцовскую надпись у шлюза, выцарапанную гвоздем, когда Зое было шесть: «Не бойся темноты, в ней тоже есть дорога».

Двенадцать лет она водила этот буксир. Отец водил двадцать до нее.

– Сколько весит перехватчик? – спросила она Саара.

– Тысячи три тонн.

– А «Стриж» тянет полторы на холодных дюзах. На горячих три с половиной, если сжечь движок.

Саар посмотрел на нее и понял.

Она поднялась на борт одна. Ввела курс. Прямо в стыковочный узел перехватчика, туда, где его зажимы держали причал. Выставила тягу на предел, дальше предела, туда, где приборная панель заорала алым о перегрузке. Положила ладонь на штурвал, погладила его, как гладят старую собаку.

– Прости, – сказала она. – Ты был хороший.

И вышла.

«Стриж» ударил перехватчик в стыковочный узел через сорок секунд, всей своей старой, ржавой, горячей массой, и оторвал его от причала, и потащил в пустоту, и перехватчик, огромный, быстрый, уверенный, волочился за маленьким буксиром, как рыба на крюке, пока двигатель «Стрижа» не вспыхнул последний раз и не погас.

Причал был свободен. Шлюпка Феликса шла к нему на полной тяге.

Зоя стояла у иллюминатора и смотрела, как в темноте за периметром догорает буксир ее отца. Рядом стояла Ирма. За ними Восьмая и Девятая держали за руки Тимку, который никак не мог понять, почему его сестер вдруг стало четыре.

Планшет в кармане куртки завибрировал.

Сообщение пришло с внутренней связи станции, из зала капсул, из-за закрытых гермодверей. Всего одна строчка.

«Все живы. Дверь держится. Не возвращайся за мной сама. За мной придут».