Глава 7. Третье кольцо

Шлюпка Феликса пристыковалась к «Стрижу» через шесть часов, на полпути к станции, и сам Феликс перебрался через переходник, держа правую руку на перевязи из разорванной рубашки. Лицо у него было серое от боли, но глаза горели так, как горели у Тимки, когда тот решал задачу, которая никак не решалась.

– Верстак, – сказал он, поймав взгляд Зои на перевязь. – Два пальца и кость в запястье. Не смотри так на нее, она не виновата.

Ирма стояла у переборки в строительных наушниках и смотрела на Феликса так, будто пыталась прочитать по губам. Потом опустила глаза.

– Она извиняется, – сказала Зоя. – Она теперь ничего не слышит, мы договорились.

– Скажи ей, что я первый начал, – сказал Феликс. – Когда считывал ее через браслет на платформе. Мы квиты.

Зоя отстучала Ирме по ладони короткий знак, которым они условились обозначать «все в порядке». Ирма кивнула, но глаз не подняла.

Феликс сел в кресло второго пилота, неловко, одной рукой, пристроил на коленях планшет.

– Слушай. Я всю дорогу думал. Ты говорила, что Аргус найдет меня раньше, чем я найду покупателя. Ты права. Я продать это не успею. Но мне и не нужно продавать.

– А что тебе нужно?

– Выложить. – Феликс развернул к ней экран. – Весь протокол. В открытую сеть сектора, на медицинские форумы, в архив карантинной службы, везде, куда дотянусь. Сразу, одним пакетом, чтобы нельзя было удалить. Если метод будет у всех, то Ирма, восьмая, девятая, все эти твои сестры перестанут быть секретом, за который убивают. Аргус не сможет продавать лечение втридорога, если его можно будет сделать в любой приличной клинике.

Зоя смотрела на экран.

– А твоя мать? Ты же хотел продать это ради нее.

– Моя мать получит лечение, как все, – сказал Феликс. – Бесплатно, из открытого протокола. Может, позже, чем если бы я его продал. Но она получит. А если я его продам, Аргус просто купит покупателя. Я это понял, пока лежал под верстаком со сломанной рукой.

– Почему ты не выложил его прямо там, в ангаре?

Феликс помолчал.

– Потому что для этого нужен ключ доступа к архиву карантинной службы, а он есть только на станциях с медицинской лицензией. И потому что это твое решение, Зоя, не мое. Протокол из твоих клеток. Твоя сестра его несла. Твой брат ради него сейчас лежит у них на столе.

Зоя долго молчала. Потом взяла у него планшет и положила обратно ему на колени.

– Сначала Тимка, – сказала она. – Потом все остальное.

Служебный причал номер четыре принял код Хорна без единого вопроса. Зоя вела «Стрижа» вдоль внешнего обода станции, и Третье кольцо росло в иллюминаторе, огромное, белое, светящееся по периметру ровными огнями, как реклама в доках, только в тысячу раз больше. Три кольца, вложенные друг в друга, вращались медленно, и от этого вращения у Зои кружилась голова.

– Я остаюсь в шлюпке, – сказал Феликс. – Если что-то пойдет не так, уйду сразу, выведу шлюпку за периметр и буду ждать. Если вы не вернетесь через три часа...

– Выложишь протокол сам.

– Выложу. Обещаю.

Зоя надела на Ирму вторую пару перчаток, свою старую рабочую куртку и повела ее через шлюз. Коридор служебного причала был пуст, стерильно белый, пахнущий тем же сладковатым гелем, что и капсула. Зоя шла медленно, держа Ирму за руку, и каждые семь шагов отстукивала по ее ладони короткий знак: я здесь.

Мать ждала их за вторым поворотом.

Зоя узнала ее не сразу. Она искала в памяти лицо, которое стерлось за пятнадцать лет, и нашла совсем другое. Перед ней стояла седая сухая женщина в белом халате младшего медицинского персонала, с пропуском Аргус-Био на груди. Руки у нее были те же. Твердые, с трещинами на костяшках, которые она ничем не мазала.

Они стояли друг напротив друга, и никто не говорил первым.

– Ты выросла, – сказала наконец мать. Голос сорвался на последнем слове.

– Люди растут, – ответила Зоя. – Когда им никто не мешает.

Мать вздрогнула, будто ее ударили. Потом перевела взгляд на Ирму, и лицо ее изменилось совсем, стало мягким, почти прозрачным.

– Седьмая, – прошептала она. – Девочка моя. Ты ее не бросила.

Ирма, не слыша слов, смотрела на ее губы и вдруг сделала шаг вперед, не отпуская руки Зои. Мать обняла ее быстро и крепко, так, как обнимают перед долгой разлукой. Зоя стояла рядом, связанная с ними обеими, и не могла заставить себя двинуться.

– У нас мало времени, – сказала мать, отстраняясь. – Идите за мной. Я расскажу по дороге.

Они шли по техническим коридорам, где свет горел вполсилы, и мать говорила быстро, тихо, не оборачиваясь.

– У тебя в три года начался легочный дефект. Врожденный, от твоего отца, у него был такой же, только полегче. Лечения тогда не было. Точнее, было одно, экспериментальное, в Аргус-Био, и стоило оно столько, сколько я не заработала бы за три жизни. Они сказали, что вылечат тебя бесплатно, если я сдам твои клетки в их программу. Я сдала. Тебя вылечили. Ты даже не помнишь.

– Помню, – сказала Зоя. – Синий колпачок у ингалятора. Потом его не стало.

Коридор вывел их на узкую галерею со стеклянной стеной, и мать на секунду остановилась, будто не могла пройти мимо.

Внизу, под стеклом, лежал зал. Длинный, полутемный, уставленный рядами капсул, таких же, как та, что Зоя выловила у «Тихой-девять». Над каждой горел тусклый зеленый огонек. Зоя насчитала двенадцать, потом сбилась. В ближних капсулах сквозь смотровые окна были видны силуэты, маленькие, свернутые, как спят дети.

– Недоращенные, – сказала мать. – Десятая, одиннадцатая, дальше номера не имеют смысла, Ланге перестал их давать. Они еще не проснулись ни разу. И, может быть, никогда не проснутся, если все пойдет так, как он хочет.

– Ты их тоже растила?

– Я их всех растила. – Мать приложила ладонь к стеклу, туда, где внизу горел ближний огонек. – Кормила через трубки, меняла гель, по ночам садилась рядом с боксами старших и включала им твои записи. Ланге думал, что это обучение, чтобы они узнавали голос цели. А я включала другие. Как ты поешь рабочие песни. Как считаешь на семь. Как ругаешься с кладовщиком. Как смеешься.

– Кладовая шестого причала, – сказала Зоя. – Там не было камер.

– Там была я. – Мать не отнимала ладони от стекла. – За стеллажом с уплотнителями. У меня был один выходной в году, и я прилетала в доки посмотреть на тебя. Один раз я стояла от тебя в двух метрах. У меня был в кармане диктофон.

Зоя смотрела вниз, на ряды капсул, и не видела их.

– Зачем ты им это включала?

– Чтобы они знали, что ты им не цель, а сестра, – сказала мать. – Чтобы, когда Ланге скажет им подойти к тебе ближе чужого, они уже знали, кто ты. Не по документам. По голосу. Я не могла им запретить слушаться команды, решетку ставила не я. Но я могла дать им то, за что можно зацепиться, когда команда кончится.

Ирма, не слыша ни слова, смотрела вниз на капсулы, и губы у нее шевелились. Зоя поняла не сразу. Ирма считала огоньки. Потом перестала считать и просто отстучала по ладони Зои семь коротких.

Мать оторвалась от стекла и пошла дальше, быстрее, чем прежде.

– Потом я забеременела Тимкой. И они сказали, что у него будет то же самое. Что они могут подготовить лечение заранее, если я сдам еще образцы. Твоих клеток у них уже было достаточно, им нужна была я. Моя работа. Мои руки. Я подписала контракт на пятнадцать лет. Младший персонал, уход за образцами.

– Ты могла сказать.

– Если бы я сказала, ты бы пришла за мной. – Мать остановилась у двери с тремя кольцами и наконец обернулась. – Ты бы пришла, Зоя. Тебе было десять, и ты бы все равно пришла. А они бы взяли тебя вместо меня. Я осталась, чтобы стоять между тобой и ними. Все пятнадцать лет.

Зоя не нашлась, что ответить.

– А Опекун? – спросила она наконец.

– Юридическая формальность. – Мать приложила пропуск к замку, и дверь не открылась. Она приложила снова. – Каждая серия образцов по закону сектора должна иметь опекуна, который защищает права донора. Обычно им назначают кого-нибудь из совета директоров, и тот ничего не делает. Я подделала запись. Пятнадцать лет назад. Вписала тебя. Ты опекун всей серии, Зоя. Каждой капсулы. Каждого бокса. Замки везде читают твою ладонь раньше, чем код Ланге. Я надеялась, что это когда-нибудь пригодится.

Она приложила пропуск в третий раз. Замок мигнул красным.

– Мама, – сказала Зоя. Слово вырвалось само, впервые за пятнадцать лет. – Что происходит.

– Меня заблокировали, – сказала мать очень тихо. – Только что.

За их спинами, в конце технического коридора, зажегся полный свет.

– Не заблокировали, Нина, – сказал голос, мягкий, почти ласковый. – Просто пересмотрели права доступа. Ты же знаешь, как я не люблю, когда младший персонал бродит по станции без сопровождения.

По коридору шел невысокий человек в сером костюме без единой нашивки, с очками на тонкой цепочке и лицом доброго школьного учителя. За ним, отставая на два шага, шел капитан Саар, тот самый, чей вежливый голос Зоя слышала в астероидном поле, и еще четверо в форме без опознавательных знаков.

А по обе стороны от них, в одинаковых серых комбинезонах, шли еще двое.

Зоя смотрела на них и не могла вдохнуть. Одной было лет восемнадцать на вид, другой чуть меньше. Обе с короткими темными волосами. Обе без шрама над бровью. Обе с ее собственным лицом, до последней родинки над губой.

– Доктор Эрих Ланге, – сказал человек в сером костюме, останавливаясь в трех шагах. – Руководитель проекта. Рад наконец познакомиться с вами лично, Зоя Артемовна. Вы очень похожи на свои записи.

Ирма сжала руку Зои так, что хрустнули пальцы.

– Ты нас сдала, – сказала Зоя, не отводя глаз от Ланге. Сказала матери, но смотреть на нее не могла.

– Нет, – прошептала мать. – Зоя, нет, клянусь тебе...

– Не мучайте ее, – сказал Ланге с искренним сочувствием в голосе. – Нина вас не сдавала. Она бы никогда этого не сделала, я ее хорошо знаю, за пятнадцать лет узнал, как себя. Она просто не знала, что я читаю всю ее почту с первого дня. Каждое сообщение. Каждую подделанную запись в реестре. И заказ на закрытом канале тоже.

Он снял очки, протер их краем галстука и надел обратно.

– Видите ли, донора очень трудно доставить на станцию против его воли. Люди сопротивляются, прячутся, нанимают адвокатов. А вот если донор сам прилетит спасать брата, да еще привезет с собой потерянный образец, да еще по коду, который ему любезно передал скупщик долгов... Нина все сделала за меня. Я просто не мешал.

Мать стояла у стены белая, как ее халат.

Капитан Саар шагнул вперед и положил руку Зое на плечо, вежливо, почти бережно.

– Прошу вас, Гринева, – сказал он тем самым голосом из динамика. – Не усложняйте.

Восьмая и Девятая подошли к Ирме с двух сторон одновременно, двигаясь одинаково, как отражения в двух зеркалах, и взяли ее за руки выше локтей. Ирма рванулась. Ее пальцы выскользнули из пальцев Зои.

Зоя видела, как по шее сестры побежали серебристые нити, одна, вторая, третья, и как Ирма обмякла на руках двух девушек с тем же самым лицом, глядя на Зою сквозь наушники, сквозь тишину, сквозь все, что между ними успело случиться за три дня.

– Отнесите седьмую в изолятор, – сказал Ланге. – А донора в процедурную. Пора возвращать ее домой.