Глава 6. На счет семь

Зоя очнулась от вибрации. Знакомой, родной, той, что она чувствовала спиной последние двенадцать лет: так дрожал корпус «Стрижа», когда основной двигатель выходил на крейсерскую тягу.

Она лежала в кресле второго пилота. Руки были стянуты за спинкой кресла ее же собственным страховочным тросом, и узел был завязан не по-докерски, а как-то иначе, туго и аккуратно, так, что при каждом рывке петля только плотнее врезалась в запястья. Горло саднило. Глотать было больно.

В кресле пилота сидела Ирма. Она вела буксир ровно и уверенно, без единого лишнего движения, как будто всю жизнь только этим и занималась, и курс на навигационном экране светился прямой линией, без обходов и петель. Конечная точка курса была обведена тремя кольцами.

– Ты сказала, что не умеешь управлять кораблем, – сказала Зоя хрипло.

Ирма не повернула головы.

– Навыки пилотирования были заблокированы до активации протокола возвращения, – ответила она тем же голосом описи. – Сейчас доступны.

– Удобно.

– Не понимаю вопроса.

– Это был не вопрос.

Зоя повела плечами, проверяя трос. Бесполезно. Нож, который она всегда носила на поясе, лежал на приборной панели, далеко, в полуметре от руки Ирмы. Заклепочный пистолет остался в ангаре Феликса. На экране внешней связи горела красная точка: канал заблокирован изнутри.

Она посмотрела на Ирму внимательнее. На шее, под воротником рабочей куртки, серебрились нити. Не вспыхивали и гасли, как раньше, а стояли постоянно, тонкой сеткой, и от них по коже шли красные пятна, будто ожоги. Руки Ирмы на штурвале чуть подрагивали.

– Сколько до станции? – спросила Зоя.

– Девятнадцать часов сорок минут.

– А сколько ты продержишься без меня?

Ирма молчала секунды три. Для машины это была долгая пауза.

– Расчет не требуется. Задача: доставить донора живым. Состояние носителя задачи не влияет на выполнение.

– То есть ты умрешь на подлете, а буксир дойдет на автопилоте, – сказала Зоя. – Хороший план. Очень корпоративный.

Ирма не ответила. Нити на ее шее поползли выше, к подбородку.

Зоя закрыла глаза. Ей нужно было думать, а думать со стянутыми руками и больным горлом было трудно. Она знала этот буксир до последней заклепки. Знала, что кресло второго пилота крепится к полу четырьмя болтами, из которых задний левый давно разболтался и держится на честном слове. Знала, что трос, которым ее связали, старый, с потертостью в двух местах. Знала, что если откинуться назад и повернуть плечо, петля съедет на сантиметр ниже, к краю спинки, где торчит острый заусенец обшивки, который она три года собиралась подпилить и все забывала.

Она откинулась назад. Повернула плечо. Петля съехала. Заусенец царапнул ей руку, потом зацепил трос.

Пока она медленно, по миллиметру, водила тросом по металлу, нужно было отвлекать Ирму.

– Ты слушала мои записи, – сказала Зоя. – Каждую ночь. Ты сама говорила.

– Обучающий материал для распознавания интонаций донора.

– Там была запись, где я считаю. Вдох на счет семь, выдох на счет семь. Было?

Ирма молчала. Руки на штурвале перестали дрожать, замерли совсем.

– Меня научил отец, – продолжала Зоя, не останавливая руки. – Я в детстве боялась темноты между звездами. Выходила на смотровую площадку доков и видела, что звезд почти нет, одна засветка от кранов, а дальше чернота. И мне казалось, что эта чернота подходит ближе, если на нее смотреть. Отец садился рядом и говорил: дыши со мной. Вдох на счет семь. Раз. Два. Три.

Она считала медленно, вслух, в такт тому, как трос ходил по заусенцу.

– Четыре. Пять. Шесть. Семь. Выдох.

Ирма сидела неподвижно. Потом ее грудь поднялась, глубоко, судорожно, так, как поднялась в капсуле, когда она впервые дышала сама.

– Раз, – сказала Зоя. – Два. Три.

– Четыре, – сказала Ирма.

Голос был ее собственный. Не панель, не опись. Тонкий, сорванный, живой.

– Пять, – сказала Зоя. Трос лопнул. Она не стала вскакивать. Она медленно вытащила руки из-за спинки кресла, растерла запястья и наклонилась вперед.

– Шесть, – прошептала Ирма. Нити на ее шее дрожали, то вспыхивая, то бледнея, будто в ней спорили два голоса одновременно. – Зоя, я не могу. Я не могу остановить руки.

– Не надо ничего останавливать. Просто считай.

– Семь.

Зоя положила ладонь поверх ее ладони на штурвале.

Ирма закричала. Коротко, страшно, как кричат, когда вправляют сустав. Все ее тело выгнулось в кресле, нити на шее вспыхнули разом и погасли, оставив запах паленого пластика, тот самый, что Зоя уже слышала на верфи. Потом Ирма обмякла, и Зоя едва успела перехватить штурвал, чтобы буксир не ушел в штопор.

Она выключила основной двигатель, перевела «Стрижа» на дрейф и только тогда развернулась к Ирме.

Ирма плакала. Беззвучно, не вытирая слез, глядя на свои руки.

– Я тебя душила, – сказала она. – Я помню. Я все помню, каждую секунду. Я чувствовала, как у тебя под пальцами бьется жила, и думала только о том, что нельзя передавить слишком сильно, потому что донор нужен живым. Не о том, что это ты. О том, что нельзя испортить груз.

– Я знаю.

– Ты не знаешь. – Ирма подняла на нее глаза. – Когда включилась команда, мне открылось все остальное. Весь инструктаж. Который прервался в капсуле. Теперь я знаю, зачем меня растили.

Зоя молча ждала.

– Нас много, – сказала Ирма. – Ты уже знаешь. Восьмая, девятая, еще несколько в инкубаторах, недоращенные. Но мы не держимся. Наши ткани слишком быстрые, их гнали, чтобы вырастить нас за годы, а не за десятилетия, и теперь они распадаются без подпитки от исходного материала. Я чувствую это прямо сейчас. Ты видела нити. Это решетка, которая держит меня вместе, и она горит, когда тебя нет рядом.

– И поэтому им нужна я.

– Им нужна ты живая. Навсегда. В капсуле, как была я. Твои клетки будут брать непрерывно, чтобы поддерживать всю серию. Ты будешь спать, и из тебя будут растить других. – Ирма сглотнула. – Моя миссия была подойти к тебе близко, ближе чужого, и доставить тебя на станцию. Не убить. Доставить. Команда «Семь колец» это не приказ убить, это приказ вернуть донора домой.

Зоя смотрела на нее и вспоминала панель на контейнере. Совпадение подтверждено. Добро пожаловать домой.

– Значит, для них мой дом у них в капсуле, – сказала она.

– Для них да. – Ирма вытерла лицо рукавом. – Но капсулу открыла твоя ладонь, а не их код. Опекун. Я не знаю, что это значит. В инструктаже этого не было. Этого слова там вообще не было.

– Значит, его вписал кто-то другой.

Зоя достала из внутреннего кармана темную пластину и вставила ее в разъем бортового компьютера. Экран показал те же три строчки, те же координаты, ту же подпись. Но под подписью теперь мигал значок, которого раньше не было: входящее сообщение по закрытому каналу, ожидающее подтверждения.

Зоя положила ладонь на сенсор.

– Опекун идентифицирован, – сказал компьютер голосом, который она не слышала пятнадцать лет.

Не синтетическим. Настоящим. Хрипловатым, усталым, с тем самым выговором докеров шестого причала, который Зоя не могла вытравить из себя всю жизнь.

– Зоя, – сказала мать. – Если ты это слышишь, значит, Седьмая жива, и ты ее не бросила. Я знала, что не бросишь. Ты никогда ничего не бросала, даже сломанные игрушки, ты их чинила. Слушай меня внимательно, у меня мало времени, меня могут хватиться.

Зоя вцепилась в подлокотник так же, как вцепилась в него в астероидном поле, когда Ирма сказала ей про восьмую и девятую партию.

– Тимка у меня, – сказала мать. – В медицинском блоке Третьего кольца. Его записали в журнал под моим допуском, я его лечащий врач по документам. Пока он в безопасности. Но доктор Ланге начнет процедуру через сорок часов после отправки этого сообщения. Он хочет проверить протокол регенерации на живом человеке с таким же дефектом, как у тебя в детстве, и Тимка подходит идеально. А потом, когда у него будешь ты, Тимка ему больше не понадобится.

Голос прервался. Зоя слышала, как мать дышит, неровно, на счет, которого не было.

– Я знаю, что ты хочешь спросить. Почему я ушла. Почему не вернулась. Почему ты. Я отвечу, когда ты прилетишь. Не по связи, в глаза. Ты заслужила хотя бы это. Служебный причал номер четыре. Код у Хорна. Я позаботилась, чтобы он у него оказался.

Еще одна пауза.

– И еще, Зоя. Не дай ей услышать команду второй раз. Первый раз ее решетка выдержит, если ты будешь рядом. Второй раз не выдержит. Второй раз она не вернется.

Сообщение кончилось. На экране мигнула отметка времени отправки. Четырнадцать часов назад.

Зоя сидела неподвижно. Дефект, как у тебя в детстве. Она почти забыла. Почти. Ингалятор с синим колпачком, который мать клала ей под подушку, пока Зоя не пошла в школу. Ночи, когда воздух не проходил дальше горла, и мать сидела рядом на краю кровати и считала вслух, потому что отец уже работал в ночные смены. А потом, в какой-то год, ночи просто кончились. Мать сказала, что нашла хорошего врача. Зоя никогда не спрашивала, сколько стоил хороший врач для дочери докерши. Она вытащила из кармана Тимкин ингалятор, тот, что взяла в общежитии, и долго вертела его в пальцах. Колпачок у него был синий.

– У меня было то же самое, – сказала она вслух, ни к кому не обращаясь. – В детстве. Как у Тимки. И оно прошло.

– Ты знаешь почему? – спросила Ирма тихо.

– Теперь, кажется, знаю. Она за это заплатила. Мной. Кусочком меня. А потом, когда родился Тимка с тем же самым, у нее уже нечего было продавать, кроме себя.

Зоя посчитала. Двадцать шесть часов до процедуры. Девятнадцать из них занимала дорога до Третьего кольца, если лететь по прямой, как вела буксир Ирма. Код Хорна действовал еще двое суток. Все сходилось так аккуратно, будто кто-то заранее расписал ей каждый шаг, как расписывают маршрут для груза.

Ирма смотрела на нее.

– Это она, – сказала Ирма. – Это ее голос. Он был на записях. Иногда. Где-то за кадром, тихо. Я думала, это кто-то из персонала.

– Ты хочешь сказать, что мать была рядом с тобой все эти годы.

– Я хочу сказать, что она была рядом со всеми нами, – Ирма коснулась шеи, где еще краснели следы ожогов. – И с тобой тоже. Только ты ее не видела.

Зоя встала, подошла к отцовскому ящику с инструментом, который перенесла на «Стрижа» с «Кормы», и достала оттуда пару строительных наушников, тяжелых, глухих, в каких работают на резке обшивки, где визг металла сводит с ума за полчаса.

– Надень, – сказала она. – И не снимай, пока мы не выйдем со станции. Даже если я буду кричать. Буду говорить с тобой руками.

Ирма надела наушники. Посмотрела на Зою снизу вверх, и Зоя увидела в ее глазах вопрос, который та не могла задать вслух, потому что уже не слышала собственного голоса.

Зоя взяла ее руку, положила себе на колено и отстучала пальцами по ее ладони: семь коротких. Вдох. Семь коротких. Выдох.

Ирма кивнула.

Экран внешней связи мигнул. Кто-то вызывал «Стрижа» на открытой частоте, и Зоя по позывному узнала потрепанную ремонтную шлюпку с девятого причала.

– Зоя, – сказал Феликс. Голос у него был сдавленный, будто он говорил сквозь зубы от боли. – Не выключай. Я иду за вами. У меня сломана рука и копия протокола. И я, кажется, знаю, что с ней надо сделать.