Глава 4. Корма

Рудовоз назывался «Корма», хотя от кормы у него осталась одна половина, та, что с жилыми отсеками, а вторую, грузовую, лет двадцать назад срезали на металл и увезли по частям. Зоя нашла его на третьем году работы в доках, когда уходила от налоговой проверки, и с тех пор держала здесь то, что не хотела держать в общежитии: запасной фильтр, два баллона кислорода, коробку консервов и отцовский ящик с инструментом.

Она подвела «Стрижа» к шлюзу вслепую, по памяти, потому что левая рука все еще держала пальцы Ирмы, а правой приходилось делать все остальное.

– Ты можешь отпустить, – сказала Ирма. Голос у нее окреп, щеки порозовели. – Хотя бы на минуту. Мне уже лучше.

– Проверим, – ответила Зоя и разжала пальцы.

Первые полминуты ничего не происходило. Ирма сидела прямо, смотрела в иллюминатор на темный бок рудовоза и дышала ровно. Потом по ее шее снова пробежала серебристая нить, тонкая, как царапина, и губы побелели.

Зоя взяла ее руку обратно, не дожидаясь второй нити.

– Минута, – сказала она. – Ну, почти минута. Будем считать, что для первого раза неплохо.

– Ты врешь, чтобы меня успокоить.

– Я вру, чтобы успокоить себя. Ты тут ни при чем.

Шлюз «Кормы» принял буксир с хрипом, как старик, которого разбудили среди ночи. Внутри было холодно, так холодно, что на поручнях лежал иней, и Зоя первым делом включила обогрев в жилом отсеке, а вторым полезла проверять баки.

Цифры на экране расхода остались прежними. Утечку она кое-как заварила, но заваривать было уже почти нечего: в левом баке плескались остатки, в правом хватало на час хода, не больше.

– Здесь есть топливо? – спросила Ирма. Она стояла в проеме, держась за косяк свободной рукой, а второй рукой держалась за рукав Зои, и эта связка из двух одинаковых людей выглядела со стороны, наверное, смешно.

– Здесь есть консервы и старые одеяла. Топливо было у тех, кто стоял через два корпуса от нас, когда мы заходили. Я видела их огни.

– Кто они?

– Мародеры. Режут верфь на металл, продают перекупщикам. Нормальные люди, если не стоять у них на дороге.

– А мы будем стоять у них на дороге.

– Мы будем с ними торговаться.

Ирма помолчала, глядя на свою руку в руке Зои.

– Мне показывали, как ты торгуешься, – сказала она наконец. – Там была запись, где ты спорила с кладовщиком из-за пяти процентов скидки на уплотнители. Ты кричала, что он вор, а потом купила у него еще и прокладки.

Зоя остановилась посреди коридора.

– Это было четыре года назад, – сказала она медленно. – В кладовой шестого причала. Там не было камер. Там вообще ничего не было, кроме кладовщика и меня.

– Значит, была, – сказала Ирма просто.

Зоя вернулась в жилой отсек, открыла отцовский ящик и достала оттуда пистолет для заклепок, старый, тяжелый, стреляющий раскаленным стальным стержнем. Настоящего оружия у нее никогда не было, но этой штукой можно было пробить обшивку, и люди на верфи это знали.

– Ты пойдешь со мной, – сказала она. – Выбора все равно нет, минуту без меня ты не продержишься.

– А если я тебя подведу?

– Тогда я тебя верну обратно в контейнер и отправлю Аргусу посылкой. Наложенным платежом.

Ирма улыбнулась краешком губ, и Зоя поймала себя на том, что это ее собственная улыбка, та, которую она видела в зеркале, когда удавалось соврать Хорну про сроки.

Мародеров было трое. Они стояли в брюхе разрезанного транспортника, вокруг переносного резака, и сразу погасили резак, когда Зоя открыла канал и назвалась.

– Гринева, – повторил старший. Он был в рыжем скафандре с заплатами и держал в руке монтажный лом так, будто это была часть руки. – Слыхал. Буксир с шестого причала. Хорну должна.

– Все кому-то должны, – сказала Зоя. – Мне нужно топливо. Двести литров. У вас стоят три бочки, я их видела.

– Бочки не продаются.

– Все продается. Что хочешь?

Старший посмотрел на Ирму, потом на Зою, потом снова на Ирму, и в визоре его шлема что-то блеснуло.

– Сестры, что ли? – Он хмыкнул. – Двойняшки. Слушай, Гринева, мне вчера один человек по закрытому каналу обещал хорошие деньги за любую информацию о буксире «Стриж». Хорошие, понимаешь? Такие, что три бочки топлива на их фоне не деньги вовсе.

Двое других сдвинулись. Один вправо, к выходу из отсека, другой влево, за спину Ирмы.

– Ты можешь взять деньги, – сказала Зоя ровно, как говорила с Хорном, как говорила с таможней, как говорила со всеми, кто ее пугал. – А можешь подумать, почему за старый буксир с шестого причала кто-то платит такие деньги. И кто придет за этим буксиром, когда ты его сдашь. И что они сделают с теми, кто видел, что было внутри.

Старший молчал. Лом в его руке качнулся.

– Мы ничего не видели, – сказал он медленно.

– Вот и хорошо. Тогда продай мне топливо, и ты по-прежнему ничего не видел.

Он почти согласился. Зоя видела это по тому, как опустились его плечи. Но тот, что стоял за спиной Ирмы, решил иначе. Он был моложе и злее, и ему, видимо, очень хотелось хороших денег. Он шагнул вперед и схватил Ирму за плечо, дернув ее к себе, так что их с Зоей руки разорвались.

Дальше все произошло быстрее, чем Зоя успела поднять заклепочный пистолет.

Ирма не вырывалась. Она развернулась внутри захвата, как разворачивается ключ в хорошо смазанном замке, перехватила чужую руку у запястья, и молодой мародер вдруг оказался на коленях, лицом в пол, с вывернутым за спину локтем. Второй бросился к ней, и Ирма, не отпуская первого, ударила его ногой под колено, коротко и точно. Он упал. Все это заняло секунды три, и за все три секунды на лице Ирмы не дрогнуло ничего.

– Хватит! – крикнула Зоя.

Ирма замерла. Она держала руку молодого мародера на изломе, и Зоя видела, что еще чуть-чуть, и сустав хрустнет.

– Ирма. Отпусти его.

Ирма моргнула. Посмотрела на свои руки так, будто видела их впервые. Разжала пальцы. Мародер отполз к стене, баюкая локоть, и тихо выругался.

По шее Ирмы побежали серебристые нити, одна, вторая, третья, и она пошатнулась. Зоя поймала ее за руку раньше, чем она упала.

Старший мародер стоял с поднятым ломом и не двигался.

– Двести литров, – сказала Зоя в полной тишине. – И мы уходим.

– Забирай, – сказал старший хрипло. – Все три бочки забирай. И уходи. Я вас не видел.

Обратно на «Корму» они тащили бочки втроем: Зоя, Ирма и грузовая тележка, которую мародеры отдали вместе с топливом. Ирма молчала всю дорогу. Молчала, пока Зоя перекачивала топливо в правый бак, молчала, пока та варила на плитке консервы, и заговорила только тогда, когда Зоя сунула ей в руки горячую миску.

– Я не знала, что умею так, – сказала она. – Правда не знала. Меня учили, но я думала, это просто упражнения. Как гимнастика.

– Ты его чуть не покалечила.

– Я знаю. – Ирма поставила миску на колени, не притронувшись к еде. – Я почувствовала, как его сустав уходит, и мне было все равно. Не хорошо и не плохо. Просто все равно. Как будто кто-то внутри меня сделал это вместо меня, а я смотрела.

Зоя села рядом, на одеяло, взяла ее свободную руку и молча положила себе на колено.

– Когда мне было девятнадцать, – сказала она, глядя в стену, – я ударила человека монтажным ключом. Он пытался забрать у меня выручку за смену. Я разбила ему скулу. И мне тоже было все равно, пока я не пришла домой и не увидела на рукаве его кровь. Потом меня трясло до утра.

– Это не одно и то же.

– Нет. Но трясет, как я вижу, одинаково.

Ирма впервые за вечер улыбнулась. Потом взяла ложку и начала есть, медленно и аккуратно, как едят люди, которые никогда раньше не ели горячего.

Зоя ждала, пока она доест, и все это время вертела в пальцах пластину с протоколом. Что-то в ней не давало покоя. Слишком тонкая для такого объема данных, слишком тяжелая для своей толщины. Она перевернула пластину, посветила фонариком на торец и увидела то, что пропустила в спешке на «Стриже»: два слоя, склеенных так плотно, что шов почти не различался.

– У тебя есть что-нибудь острое и тонкое? – спросила она.

– Я похожа на человека, у которого что-то есть?

Зоя полезла в отцовский ящик, нашла там щуп для проверки зазоров и осторожно, по миллиметру, раздвинула слои. Внутри лежала вторая пластина, меньше первой, темная, без маркировки.

Бортовой компьютер «Стрижа» принял ее не сразу. Сначала выдал ошибку формата, потом запросил ключ, потом замолчал на долгие десять секунд, и Зоя уже решила, что сожгла данные, когда экран вдруг ожил.

Первая строка гласила: «Для Опекуна. Прочитать только после того, как Седьмая выйдет из капсулы».

Ниже шли три строчки. Координаты, которые Зоя узнала сразу: это была станция Аргус-Био на дальней орбите, та самая, что светилась тремя вложенными кольцами на каждой рекламной вывеске в доках. Потом фраза: «Не верь никому, кто говорит от имени корпорации, и не верь мне, пока не увидишь сама». И подпись.

«Н. Гринева».

Зоя смотрела на подпись так долго, что буквы перестали быть буквами.

– Твою мать звали Нина, – сказала Ирма у нее за плечом тихо, не спрашивая.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю. Мне просто показалось.

– Мою мать звали Нина, – сказала Зоя. – Она ушла в ночную смену и не вернулась. Пятнадцать лет назад.

– Может, она не ушла, – сказала Ирма. – Может, она просто очень долго шла обратно.

Зоя не ответила. Она смотрела на экран, где мигал курсор после подписи, и думала о том, что человек, выложивший заказ на закрытом канале, не отзывался ни словом, будто это был автомат. О том, что замок капсулы узнал ее ладонь. О том, что машина сказала ей «добро пожаловать домой». О записях из кладовой, где не было камер, и о том, кто еще мог быть в той кладовой, если не камера. Например, человек, который смотрел на дочь издалека и боялся подойти.

Планшет в кармане куртки завибрировал.

Зоя вытащила его и увидела вызов с номера, который знала наизусть: соседка из общежития, тетя Валя, которой она оставила деньги на уколы для Тимки и строгий наказ звонить только в крайнем случае.

– Тетя Валя, что случилось?

– Зоенька. – Голос у соседки дрожал так, что Зоя едва разбирала слова. – Зоенька, ты только не кричи. Сегодня утром пришел Хорн. С ним двое, в форме, и еще врач. Сказали, что контракт на Тимкин имплант больше не у Хорна, что его выкупили, и что новый владелец контракта имеет право на медицинское наблюдение за своим имуществом.

– Каким имуществом? – сказала Зоя, и голос у нее стал чужим.

– Имплантом, говорят. А Тимка с имплантом внутри. Значит, и Тимка. Я пыталась, Зоенька, я правда пыталась, но они показали бумаги, и Хорн сказал, что все по закону. Тимку увели. Он тебе записку оставил, я сейчас пришлю.

Зоя не помнила, как попрощалась. Она сидела на полу жилого отсека, глядя на экран планшета, пока туда не пришла фотография: клочок бумаги, вырванный из школьной тетради, и неровный почерк брата, которым он всегда писал, когда торопился.

«Зоя, они говорят, ты разрешила. Если не разрешала, я не пойду. Но они говорят, что без их врача я не доживу до мая. Я пошел. Не злись».

Под запиской, в самом углу фотографии, виднелся край документа, который Хорн оставил соседке, чтобы все было по закону. Три вложенных кольца.

Зоя встала. Ирма смотрела на нее снизу вверх, все еще держа ее за руку.

– Мы летим в доки, – сказала Зоя. – Сейчас.

– К Хорну?

– К Хорну. Он продал моего брата вместе с имплантом, как продают буксир вместе с грузом. И он мне расскажет, кому.

Она уже шла к шлюзу, когда поняла, что совсем забыла отпустить руку Ирмы, и что Ирма ни на шаг от нее не отстала.