Глава 8. Добровольное согласие

Процедурная была белой, как все на Третьем кольце, и такой чистой, что Зоя видела в полированной стене собственное отражение: встрепанная докерша в рабочей куртке, пристегнутая к креслу за запястья и лодыжки мягкими медицинскими ремнями. Такие ремни не резали кожу. Их нельзя было перетереть о заусенец, потому что заусенцев здесь не было нигде.

У двери стояли Восьмая и Девятая. Они стояли неподвижно уже час, одинаково сложив руки за спиной, и смотрели в одну точку над головой Зои.

– Как тебя зовут? – спросила Зоя у той, что была старше.

Восьмая не ответила. Даже ресницы не дрогнули.

– У Седьмой есть имя, – продолжала Зоя. – Она сама себе его выбрала. Ирма. Из записи, где я рассказываю про звезду.

Восьмая молчала. Но Девятая, младшая, чуть повернула голову, на какой-то градус, будто прислушалась к звуку в соседней комнате, и тут же вернула взгляд на место.

Дверь открылась. Вошел Ланге, с планшетом в руке и с чашкой чая в другой, как будто пришел на обычный утренний обход.

– Простите, что заставил ждать, – сказал он, ставя чашку на край стола. – Нужно было закончить осмотр вашего брата. Хороший мальчик. Очень терпеливый. Спросил меня, правда ли вы разрешили. Я сказал, что вы скоро сами ему ответите.

– Если вы его тронули...

– Я его вылечил, Зоя Артемовна. – Ланге сел напротив, развернул к ней планшет. На экране светилась схема легких, одна половина серая, вторая розовая, живая. – Вот. Сегодня утром. Первый этап регенерации прошел полностью. Через неделю ему не понадобится ни имплант, ни уколы, ни ваш скупщик Хорн. Он будет дышать, как дышите вы. Протокол работает. Пятнадцать лет исследований, и он работает на живом человеке.

Зоя смотрела на розовую половину и не могла отвести глаз.

– Вы сказали матери, что процедура через сорок часов.

– Я сказал Нине то, что ей нужно было передать вам, чтобы вы торопились. – Ланге пожал плечами. – Процедуру я провел, как только мальчик поступил. Зачем тянуть, если можно помочь.

– Зачем вам помогать?

– А вы думаете, я чудовище? – Ланге посмотрел на нее с искренним удивлением. – Зоя Артемовна, в шахтерских поселках сектора от легочных болезней умирает каждый шестой. Каждый шестой ребенок, вы понимаете? На Церере матери дышат через фильтры по двадцать лет. Этот протокол спасет больше людей, чем все врачи сектора вместе. Но чтобы его производить, нужен материал. Ткани, которые не отторгаются. Ваши ткани. Ваша матрица уникальна, я искал такую восемь лет, прежде чем нашел трехлетнюю девочку с дефектом в карте доковой больницы. Без вашей матрицы серия распадается, вы видели нити у Седьмой. С ней серия стабильна, и каждая из этих девушек, каждая капсула внизу, это тысячи доз.

– Каждая из этих девушек, – повторила Зоя. – Вы их растите на лекарство.

– Я выращиваю их на жизнь. Их собственную и чужую. Без меня их бы не было вовсе. – Ланге отпил чаю. – Но мы отвлеклись. Я пришел предложить вам сделку.

Он положил на стол рядом с ее рукой тонкий листок. Настоящий, бумажный, как документы в папке Хорна.

– Добровольное согласие донора на пожизненное участие в программе, – сказал он. – Видите ли, ткани человека, который сопротивляется, хуже. Гормоны стресса, воспаление, отторжение. Мне нужна спокойная матрица. Поэтому я предлагаю обмен. Вы подписываете. Взамен ваш брат завершает лечение и возвращается в доки здоровым, с аннулированным контрактом. Ваша мать освобождается от своего контракта досрочно, с выплатой за пятнадцать лет. Ваш друг механик улетает со своей копией протокола куда хочет, я даже не буду его искать, пусть продает, кому сумеет. А вы засыпаете. Без боли. Сны в капсуле, говорят, очень хорошие.

– А Ирма?

Ланге чуть помедлил.

– Седьмая останется в серии. При наличии стабильной матрицы ее решетка восстановится. Она будет жить.

– В капсуле.

– Как все мы в какой-то капсуле, Зоя Артемовна. – Ланге улыбнулся. – У вас есть десять минут. Потом я начну без согласия, и тогда никто из перечисленных ничего не получит. Мне будет жаль. Честное слово.

Он вышел, оставив чашку на столе.

Зоя сидела в кресле и смотрела на листок. Восьмая и Девятая смотрели в стену.

Где-то за периметром станции, в пустоте за служебным причалом, висела шлюпка Феликса, и у Феликса шли его три часа. Зоя попробовала посчитать, сколько из них осталось, и не смогла: время на Третьем кольце текло как-то иначе, без окон, без смен, без гудка на обед. Она могла бы сейчас закричать. Могла бы биться в ремнях, пока не придет Саар со своим вежливым голосом. Вместо этого она запела.

Негромко, хрипло, потому что горло еще болело после пальцев Ирмы. Песню, которую мать пела, падая после смены на кровать, не раздеваясь. Рабочую песню шестого причала, про крановщика, который поднял на тросе луну и не знал, куда ее поставить, потому что все причалы были заняты. Глупую, длинную, с припевом, который подхватывала вся бригада, когда кран заедало и надо было ждать механика.

На втором куплете она услышала, как у двери кто-то сбился с дыхания.

Зоя не остановилась. Допела куплет, начала припев. «Эй, поставь ее на шестой, у шестого место есть всегда». И на слове «всегда» Девятая, младшая, беззвучно, одними губами, повторила его за ней.

Восьмая повернула к сестре голову, резко, как поворачивается турель на цель. Девятая замерла. Губы у нее сжались в линию.

– Ты ее знаешь, – сказала Зоя, глядя на Девятую. – Эту песню. Тебе ее включали ночью. Женщина с трещинами на руках. Садилась у бокса и включала.

Девятая молчала. Но взгляд у нее больше не был направлен в точку над головой Зои. Он был направлен на Зою.

– Отставить, – сказала Восьмая. Голос у нее был тот же, что у панели. – Контакт с донором вне протокола запрещен.

– Мы сестры, – сказала Зоя. – Все четверо. Это вне протокола. Тут ничего не поделаешь.

Восьмая отвернулась к стене. Девятая тоже. Но теперь Зоя видела, что пальцы Девятой, сложенные за спиной, отстукивают что-то по запястью. Коротко. Семь раз.

Через несколько минут дверь снова открылась, и капитан Саар ввез каталку. На каталке, укрытый до подбородка белой простыней, лежал Тимка. Бледный, худой, с трубкой у носа, но глаза у него были открыты, и когда он увидел Зою, пристегнутую к креслу, он попытался сесть.

– Лежи, – сказала Зоя. Голос у нее не слушался. – Лежи, дурак. Тебе нельзя.

– Ты разрешила? – спросил Тимка хрипло. – Правда?

Зоя посмотрела на Саара. Капитан стоял у двери, отвернувшись, и делал вид, что изучает панель на стене.

– Нет, – сказала Зоя. – Не разрешала. Но ты правильно пошел. Если бы не пошел, я бы тебя сама за ухо притащила.

Тимка улыбнулся. Зубы у него были в сестру, чуть кривые.

– Мне тут дышать легко, Зой. Я ночью проснулся и вдохнул до самого дна. Первый раз в жизни, до самого дна. Как ты рассказывала про глубокий вдох на счет семь, я все не мог досчитать дальше четырех. А тут досчитал.

Зоя закрыла глаза. Когда она открыла их снова, Тимку уже увозили. Он махал ей рукой с каталки, и трубка у носа смешно подпрыгивала.

Саар задержался у двери.

– У меня тоже есть сын, – сказал он негромко, не глядя на нее. – На Марсе. Контракт со службой безопасности закрывает ему учебу. Я не оправдываюсь, Гринева. Я просто хочу, чтобы вы знали, что я понимаю, что вы сейчас выбираете.

– Тогда развяжи мне руки.

– Этого я не понимаю настолько, – сказал Саар и вышел.

Зоя сидела и смотрела на листок. Десять минут прошли. Она знала это, не глядя на часы, по тому, как внутри все стало тихо и ровно, как в отсеке после сброса давления.

Когда Ланге вернулся, она сказала:

– Отстегните правую руку.

Он отстегнул. Подал ей ручку. Зоя взяла ее, повертела в пальцах, как вертела щуп для проверки зазоров на «Корме», и расписалась. Гринева. Одно слово, без отчества, как у Хорна в контракте.

– Благодарю, – сказал Ланге тихо и, кажется, искренне. – Вы очень храбрая девушка. Нина будет вами гордиться.

– Я хочу увидеть Ирму. Перед тем, как лягу.

– Это не предусмотрено.

– Тогда я лягу нервной, – сказала Зоя. – С гормонами стресса, воспалением и отторжением. Вы же не хотите плохую матрицу.

Ланге посмотрел на нее долгим взглядом и вдруг рассмеялся, коротко и почти весело.

– Хорошо. Вас проведут через изолятор по дороге в зал. Две минуты.

Ее вели Восьмая и Девятая, держа за локти, и позади шел Саар. Коридор изолятора был узким, со стеклянными дверями по одной стороне, и за одной из дверей, на голом белом ложе, лежала Ирма.

Строительных наушников на ней больше не было. Зоя увидела их сразу: они валялись на полу у стены, с треснувшей дужкой. Ирма лежала неподвижно, серая, с глазами, открытыми в потолок, и по всему ее телу, по рукам, по шее, по щекам, горела серебристая сеть. Она больше не гасла. Она просто горела, и от нее по коже расползались красные пятна.

Зоя рванулась к стеклу. Восьмая удержала ее без малейшего усилия.

– Ирма!

Ирма не повернула головы.

– Вы же сказали, что ее решетка восстановится, – сказала Зоя, не оборачиваясь. – Когда я подпишу.

– Восстановится, – ответил Саар за ее спиной. Голос у него стал глухим. – Когда вы ляжете в капсулу, матрица стабилизируется через восемь часов.

– Сколько у нее?

Саар не ответил.

В динамике над дверью изолятора щелкнуло, и голос Ланге сказал, спокойно, буднично, так, как говорил с ней про чай и про каждого шестого ребенка:

– Саар, заканчивайте экскурсию. И распорядитесь по седьмой: решетка отторгнута, восстановлению не подлежит. Ткани легких изъять до распада, остальное в утилизацию. Нам хватит восьмой и девятой.

Зоя стояла у стекла и смотрела на сестру.

Потом ее повели дальше, и она пошла. Не сопротивляясь, спокойно, ровно, так, как ведут груз, который уже сдан и оплачен. Восьмая и Девятая шли по бокам. Коридор изолятора кончился, дальше была дверь, и за дверью тот самый зал под стеклянной галереей, ряды капсул с зелеными огоньками, и одна открытая, ближняя, с мягким ложем внутри и тонкими прозрачными трубками, ждущими ее.

У двери зала был сенсор. Маленький, вровень с обшивкой, без единой подписи, размером с ладонь.

Зоя положила на него ладонь раньше, чем Восьмая успела перехватить ее руку. Сенсор тонко пискнул. По его ободу побежал зеленый свет, и по всему залу, по рядам капсул, по стенам, по галерее наверху прокатилась одна и та же волна зеленого.

– Совпадение подтверждено, – сказал ровный голос описи. – Опекун серии идентифицирован. Гринева, Зоя Артемовна. Права опекуна имеют приоритет над текущими командами. Все объекты серии ожидают распоряжений.