Глава 2. Опекун

«Стриж» тряхнуло так, что Зою вдавило в кресло вместе с ремнями, и приборная панель разразилась россыпью алых значков одновременно, будто корабль решил доложить обо всех своих болячках сразу, раз уж выдался повод.

– Держись крепче, – крикнула Зоя девушке на кресле второго пилота, хотя та и так вцепилась в подлокотники так, что побелели костяшки. – Уходим в облако астероидного поля у Тихой-девять, там радар перехватчика будет слепнуть через каждые три секунды.

– Ты знаешь это поле, – сказала девушка не вопросом, а утверждением.

– Я двенадцать лет вожу буксир в этом секторе. Я тут каждый камень знаю по имени, если бы у камней были имена.

Перехватчик «Аргус-Био» шел ровно, без суеты, тем неторопливым напором машины, которая знает, что жертве некуда деться, и Зоя, бросая «Стрижа» из тени в тень между обломками, чувствовала, как этот покой пугает сильнее любой пальбы. Обычные патрульные давно бы уже открыли огонь на поражение или хотя бы предупредительный залп. Этот просто шел следом, методично сокращая дистанцию, будто берег груз важнее скорости захвата.

Зоя нырнула буксиром между двумя глыбами, погасила все внешние огни и заглушила основной двигатель, оставив только маневровые, тихие, как дыхание.

Перехватчик прошел мимо в трехстах метрах, не сбавляя хода, и на миг Зое показалось, что уловка сработала. Потом на панели связи мигнул огонек внешнего канала, открытого не ею.

Голос из динамика был спокойным, почти вежливым, лишенным всякой угрозы, и от этого куда более страшным, чем крик.

– Буксир «Стриж», регистрационный номер тридцать четыре ноль семь. Вы удерживаете биологический образец, принадлежащий корпорации Аргус-Био. Передача образца немедленно снимает с вас все претензии по факту незаконного вскрытия транспортировочной капсулы. Отказ квалифицируется как хищение собственности первой категории.

Девушка на соседнем кресле сжалась, будто слова били по ней физически.

– Не отвечай, – прошептала она. – Они всегда так говорят сначала. Вежливо. Это чтобы те, кто слушает записи потом, могли сказать, что предупреждали.

– Ты уже сталкивалась с таким?

– Я выросла в таком, – сказала девушка. – Просто раньше слышала это не по радио, а через дверь лаборатории.

Зоя выключила канал связи, не ответив, и повела буксир глубже в поле, петляя между обломками так резко, что корпус скрипел на каждом повороте, а по стенкам отсеков щелкали автоматические заглушки аварийной герметизации, предупреждая о микротрещинах в старой обшивке.

Через сорок минут, оторвавшись от прямой видимости перехватчика на добрых два часа хода, Зоя заглушила двигатели окончательно и позволила себе обмякнуть в кресле, чувствуя, как дрожат руки уже не от напряжения, а от того, что напряжение наконец отпустило.

– Как тебя зовут, – спросила она, повернувшись к девушке. – Настоящее имя, если оно у тебя есть, а не то, что ты назвала панели контейнера.

– У меня есть только номер, – тихо ответила та. – Образец семь. Меня так называли все пятнадцать лет, что я себя помню.

– Пятнадцать лет, – повторила Зоя. – Мне двадцать шесть. Разница в одиннадцать.

– Ты не понимаешь, – сказала девушка, и в голосе у нее впервые прорвалось что-то похожее на злость, не на Зою, а на саму ситуацию. – Я не родилась пятнадцать лет назад. Меня вырастили из клетки, которую взяли у тебя, когда тебе было двенадцать. Мне пятнадцать лет с момента, когда меня достали из инкубатора уже почти взрослой, чтобы ускорить процесс. По документам Аргус-Био мне столько же лет, сколько тебе, минус погрешность роста тканей.

Зоя долго молчала, глядя на приборную панель, не видя ни одной цифры на ней.

– Двенадцать лет мне было, когда мать пропала, – сказала она наконец. – Не пропала. Ушла в ночную смену и не вернулась. Я тогда слышала через стену, как она говорила кому-то по связи про образцы, которые уже сданы, и про деньги, которые нужны сейчас, а не после родов. Я думала, речь про меня. Про то, что она меня продает.

– Она продала не тебя, – сказала девушка тихо. – Она продала часть тебя. Клетки, из которых потом сделали меня. Твоя мать подписала контракт с Аргус-Био на донорский материал, потому что задолжала им за что-то другое, я не знаю за что, документы, которые мне показывали, начинались сразу с передачи образца.

– Показывали, – переспросила Зоя. – Зачем растущему в пробирке ребенку показывать документы о собственном происхождении?

– Чтобы я знала, кто я такая, когда меня выпустят на задание, – сказала девушка, и от того, как буднично это прозвучало, у Зои по коже прошел холод. – Меня готовили не как образец для исследований. Меня готовили как оружие с твоим лицом, чтобы я могла подойти к тебе близко, если понадобится, ближе, чем подошел бы любой чужой агент. Мне с рождения объясняли: если однажды меня отправят к настоящей Зое, я должна буду сделать то, зачем меня послали, и не колебаться, потому что колебание разрушит миссию.

– И какая у тебя миссия, – сказала Зоя, чувствуя, как рука сама тянется к рукояти ножа за поясом, хотя разум еще не успел додумать до конца, зачем.

– Не знаю, – сказала девушка, и впервые за весь разговор в ее голосе прозвучал не заученный текст, а настоящий, живой страх. – Меня разбудили раньше срока. Инструктаж прервался на середине, когда контейнер начал разгерметизацию. Я помню только: цель, лицо, имя. Дальше должна была быть команда, а команды я не услышала. Может, мне повезло. Может, наоборот.

Зоя отпустила рукоять ножа, но руку с колен не убрала, держа ее наготове, потому что двенадцать лет доков научили ее не доверять честности незнакомцев, даже если у незнакомца было ее собственное лицо.

– Как мне тебя называть, – сказала она вместо ответа. – Не могу же я всю дорогу звать тебя «образец семь».

Девушка задумалась, будто вопрос застал ее врасплох сильнее, чем разговор о происхождении.

– У меня было имя, которое мне не давали, а я сама себе придумала, – сказала она осторожно, будто признавалась в чем-то запретном. – Ночью, когда персонал уходил, а свет в боксе гас наполовину, я слушала запись твоего голоса, они крутили ее для меня как обучающий материал, чтобы я узнавала интонации. Ты там как-то, лет в шестнадцать, судя по голосу, рассказывала кому-то историю про звезду, которую назвала в честь бабушки. Ирма, кажется.

Зоя вздрогнула, будто ее ткнули иглой в старую, давно забытую царапину.

– Ирма, – сказала она. – Мою бабушку звали Ирма. Я в шестнадцать лет и правда придумывала себе созвездия из битых огней доковых кранов, потому что настоящих звезд с орбиты почти не видно из-за засветки станции. Откуда у Аргус-Био запись моего голоса в шестнадцать лет?

– Не знаю, – сказала девушка. – Знаю только, что для себя я взяла это имя. Ирма. Можешь звать меня так, если тебе так проще, чем цифрой.

За бортом, среди обломков поля, на радаре мигнула вторая точка, меньше первой, идущая не по прямой, а сложным зигзагом, каким ходят разведывательные зонды, а не боевые корабли.

– Они выпустили дрон-разведчик, – сказала Зоя, снова вцепляясь в управление. – Прочесывают поле по квадратам. У нас минут двадцать, потом сектор станет слишком тесным для маневра.

– Куда мы летим, – спросила Ирма.

– Изначально я должна была доставить контейнер по координатам заказчика, – сказала Зоя, вводя новый курс. – Теперь я лечу к человеку, который дал мне этот заказ, потому что мне нужны ответы, а не деньги, хотя деньги мне тоже нужны позарез. Заказчик знал, что внутри контейнера. Заказчик знал мое полное имя раньше, чем я его назвала панели. Кто-то специально свел меня с тобой, Ирма, и я хочу знать зачем, прежде чем решать, что мне с тобой делать дальше.

– А если ответ тебе не понравится?

Зоя посмотрела на нее, на свое собственное лицо, только младше и без старого шрама над бровью, и подумала о Тимке, кашляющем за стеной общажной комнаты, о Хорне с его таблицей просрочек, о том, что каждое решение в ее жизни в последние два дня принималось быстрее, чем она успевала его додумать.

– Тогда буду решать заново, – сказала она, выводя буксир из тени последнего обломка на открытый простор, туда, где радар пока молчал. – Как обычно.

Ирма молчала так долго, что Зоя решила разговор окончен, и уже потянулась переключить курс на автопилот, чтобы дать себе хоть пару минут без напряжения в плечах. Но девушка вдруг спросила, тихо и совсем не по-заученному:

– Какая она была. Мама. Не та, что в документах Аргус, а настоящая, которую ты помнишь.

Зоя не ответила сразу, потому что вопрос застал ее там, куда она не заглядывала годами по собственной воле.

– Уставшая, – сказала она наконец. – Она приходила со смены и сразу падала на кровать, не раздеваясь, и я укрывала ее сама, потому что мне было проще, чем будить и слушать, как она извиняется. Она пела не колыбельные, а рабочие песни докеров, потому что других не знала. У нее были твердые руки, как у меня сейчас, только с трещинами от холодного металла, которые она ничем не мазала, потому что мазь стоила денег, а деньги были нужны на другое.

– На меня, – тихо сказала Ирма.

– Может быть. Я не знаю точно, на что уходили ее деньги, я тогда была слишком мала, чтобы спрашивать про счета. Знаю только, что она никогда не била меня и не кричала, даже когда уставала так, что засыпала стоя у плиты. Я долго считала ее плохой матерью, потому что она ушла. Теперь думаю, что она была просто человеком, зажатым между двумя долгами, и выбрала тот, который казался ей меньшим злом.

– Она сделала бы то же самое снова, – сказала Ирма. – Судя по документам, она подписывала контракт трижды, каждый раз новый образец, каждый раз получая отсрочку по прежнему долгу. Я седьмая, но не последняя партия. Была и восьмая, и девятая.

Зоя вцепилась в подлокотник так, что заскрипела обшивка.

– Сколько нас всего.

– Не знаю точно. Знаю, что не одна и не две. Аргус-Био любит подстраховываться. Если один образец гибнет или сбегает, есть еще, и еще, все с твоим лицом, все с твоей кровью, выращенные под разными легендами для разных задач.

Это меняло весь расклад, и Зоя это поняла сразу, без подсказки: она бежала не просто с чужим клоном на борту, она бежала, зная, что где-то там, дальше по системе, могут быть еще такие же, растущие в таких же капсулах, ждущие своего часа проснуться и назвать ее по имени.