Глава 10. Звезда без подписи

За матерью пришли на четвертые сутки.

Зоя узнала об этом не из новостей, хотя новости в те дни говорили только об одном. Протокол, выложенный Феликсом с медицинской подписью Третьего кольца, разошелся по сектору за одну ночь, как расходится по докам слух о бесплатной выпивке. К утру его скачали все клиники от Цереры до внешних рудников. К обеду карантинная служба сектора получила вместе с протоколом журналы Ланге, реестр серии и пятнадцать лет записей младшего медицинского персонала, аккуратных, подробных, с датами и подписями. К вечеру к Третьему кольцу вышли три корабля карантинной службы с правом досмотра.

Об этом Зоя слышала краем уха, в общей кухне общежития, где тетя Валя не выключала радио ни днем, ни ночью. А о матери ей сказал Саар.

Он пришел сам, в гражданской куртке, без кобуры, и долго стоял в дверях их двух комнат, не решаясь войти.

– Вскрыли зал капсул, – сказал он. – Сегодня утром. Гермодвери пришлось резать. Она была внутри. Живая. Сидела у пульта и следила за жизнеобеспечением недоращенных. Ни одна капсула не отключилась за четверо суток. Карантинные врачи сказали, что без нее половину бы не довели.

Зоя стояла посреди комнаты и не могла ни сесть, ни заговорить.

– Ее забрали на допрос, – продолжал Саар. – Как свидетеля. Не как обвиняемую. Ее записи легли в основу дела против Ланге. Если все пойдет, как идет, через пару недель ее отпустят. Контракт с Аргусом признан кабальным. Как и все остальные контракты по серии.

– А вы? – спросила Зоя.

– Я тоже свидетель. – Саар криво улыбнулся. – Пока что. Потом посмотрим. Сын прислал мне сообщение, спросил, правда ли я был на той станции. Я сказал, что правда. Он спросил, на чьей стороне. Я сказал, что сначала на неправильной. Он ничего не ответил, но и связь не оборвал.

Он помолчал, потом протянул ей небольшую коробку.

– Это из ее шкафчика в жилом блоке. Она просила передать вам.

В коробке лежал старый диктофон. Потертый, с треснувшим экраном, с наклейкой на боку, на которой выцветшими чернилами было написано: «Зоя. Все».

Саар ушел. Зоя долго сидела на кровати Тимки, держа диктофон в руках, и не включала его.

Ланге она увидела один раз, через неделю, на закрытом заседании карантинной службы, куда ее вызвали как опекуна серии. Он сидел за отдельным столом, в том же сером костюме, с очками на тонкой цепочке, и выглядел не как обвиняемый, а как профессор, которого пригласили на экзамен, где он знает ответы лучше экзаменаторов.

В перерыве он попросил разрешения поговорить с ней. Зоя разрешила.

– Протокол работает, – сказал он, не здороваясь. – Вы видели? В шахтерских поселках уже начали. Шестьсот человек за первую неделю. Через год будут десятки тысяч.

– Я видела.

– Я хотел этого пятнадцать лет. – Ланге смотрел на нее с каким-то странным, почти жадным интересом. – А вы сделали это за одну ночь. Бесплатно. Все, что я строил, вы просто раздали.

– Вы строили это на детях, которые спали в капсулах.

– Без меня этих детей не было бы вовсе.

– Были бы, – сказала Зоя. – Просто родились бы как все, от кого-нибудь, кто их хотел. А не от того, кому они были нужны.

Ланге не ответил. Потом снял очки, протер их краем галстука, как тогда в коридоре, и надел обратно.

– Скажите, Зоя Артемовна. Если бы вы тогда не нашли подпись вашей матери на пластине. Вы бы сдали Седьмую Феликсу? Взяли бы деньги?

Зоя подумала о сирене в грузовом отсеке «Стрижа», о пальцах, вцепившихся в ее запястье, о первом слове, которое сказала ей девушка с ее лицом.

– Нет, – сказала она. – Она назвала меня по имени. Этого хватило.

В тот же вечер Ирма сказала, что пойдет на рынок.

Она сказала это за ужином, между двумя ложками супа, так буднично, будто ходила на рынок у восьмого причала каждый день всю жизнь. Зоя положила ложку.

– Одна?

– Одна. – Ирма не поднимала глаз от тарелки. – Мне нужна куртка. Своя. Я не могу все время ходить в твоей, она мне велика в плечах, и в кармане у нее дырка, туда все проваливается.

– Я пойду с тобой.

– Нет. – Ирма наконец подняла голову. – Зоя. Если ты пойдешь со мной, я так и не узнаю, могу ли я без тебя. А мне надо знать. Не про решетку. Про себя.

Зоя хотела возразить и не нашла чем. Она дала Ирме денег, объяснила дорогу, дважды, потом третий раз, и Ирма терпеливо слушала все три раза, кивала, а потом ушла по коридору общежития, не оборачиваясь, чуть сутулясь, как сутулится сама Зоя, когда торопится.

Зоя стояла у двери и считала. Сначала минуты. Потом бросила и стала считать вдохи, на семь, как учил отец. На сорок третьем вдохе она поймала себя на том, что стоит в куртке и уже держится за ручку двери.

– Сядь, – сказал Тимка с кровати, не отрываясь от тетради по навигации. – Она вернется. Она же ты. Ты всегда возвращаешься.

– Она не я, – сказала Зоя, и сама удивилась, как легко это сказала. – Она лучше. Она не соглашается раньше, чем подумает.

Ирма вернулась через два часа, в новой темно-синей куртке с капюшоном, с оторванной биркой в кармане и с пустым пакетом из-под пирожков. Пирожков было шесть. Она съела их все, по дороге, сама. Рассказывала об этом, стоя в дверях, и глаза у нее горели так, будто она в одиночку прошла астероидное поле у «Тихой-девять».

– Там продавщица спросила, не сестра ли я Гриневой с шестого причала, – сказала Ирма. – Я сказала, что сестра. Она спросила, старшая или младшая. Я сказала, что еще не решили.

– И что она?

– Сказала, что с Гриневыми всегда так. Ничего никогда не решено, а потом вдруг раз, и уже поздно.

Зоя рассмеялась. Впервые с тех пор, как они вернулись в доки, в голос, до слез, и Ирма смеялась вместе с ней, одинаково, так, что Тимка в конце концов заткнул уши подушкой.

Хорн пришел в конце третьей недели, ровно в тот день, когда по старому сроку истекала ее отсрочка. Он постучал один раз, вежливо, и Зоя открыла дверь, уже зная, кто стоит за ней.

Он не стал садиться. Встал у окна, как тогда, и разглядывал ржавую панораму дока.

– Мне предлагали вернуть контракт, – сказал он, не оборачиваясь. – Карантинная служба признала продажу недействительной. Технически долг снова мой. С процентами за просрочку.

– Технически, – сказала Зоя.

Хорн обернулся. Лицо у него не выражало ничего, ни весело, ни зло.

– Я отказался, – сказал он. – Мне за этот долг уже заплатили втрое. Я не беру дважды за один товар. Тем более за товар, который больше не нужен. Твоему брату вынимают имплант на следующей неделе, мне сказали. По открытому протоколу. Бесплатно, в районной клинике.

– Да.

– Значит, имплант пойдет на склад, и я получу за него свою цену у перекупщиков. Все сходится. – Хорн направился к двери, и уже в дверях остановился. – Гринева. Твоя мать. Если ее отпустят, скажи ей, что я до сих пор не знаю, правильно ли тогда сделал, что не спросил. Но теперь, кажется, догадываюсь.

– Что?

– Что надо было спросить, – сказал Хорн и ушел.

В таблице на стене его конторы, Зоя знала это точно, строка с фамилией Гринева стала в тот вечер зеленой.

Мать отпустили на девятнадцатый день.

Зоя встречала ее на шестом причале, у того места, где раньше стоял «Стриж». Рядом стоял Тимка, похудевший после операции, но розовый, и дышал он так, что Зоя все время поворачивалась на звук: глубоко, ровно, до самого дна. Чуть позади держалась Ирма, в своей темно-синей куртке с рынка у восьмого причала.

Восьмая и Девятая стояли рядом с Ирмой. Они теперь носили имена. Восьмая выбрала себе Веру, потому что так звали стеллаж с уплотнителями в кладовой шестого причала, о котором она слышала на записи: кладовщик называл его «вера и надежда», потому что на нем никогда ничего не было. Девятая выбрала Ладу, потому что это было первое слово песни про крановщика, которое она запомнила. Обе жили пока у тети Вали, которая сказала, что всю жизнь мечтала о дочерях, а получила сразу двух одинаковых, и что это, видимо, какая-то скидка.

Транспорт карантинной службы пристыковался вовремя. Мать вышла из шлюза последней. Седая, сухая, в чужом пальто не по размеру. Она остановилась на пороге, глядя на них, на всех пятерых, и Зоя видела, как у нее дрожат руки. Те самые, с трещинами.

Тимка подошел первым. Он не помнил ее совсем, он был младенцем, когда она ушла. Он просто подошел и спросил:

– Это правда, что ты меня лечила? Там, на станции?

– Правда, – сказала мать.

– Спасибо, – сказал Тимка серьезно. И вдохнул, глубоко, так, чтобы она услышала.

Мать закрыла лицо руками.

Зоя подошла к ней, взяла ее руки в свои и отвела от лица. Твердые, холодные, с трещинами на костяшках.

– Я купила тебе мазь, – сказала Зоя. – Для рук. Она стоила денег. Ничего. Деньги были не нужны на другое.

Новый буксир Зоя купила через месяц, на выплату от карантинной службы, которую ей как опекуну серии назначили за пятнадцать лет нарушенных прав донора. Старый, облезлый, на холодных дюзах, с разболтанным задним левым болтом у кресла второго пилота. Она сама не поверила, когда увидела этот болт. Как будто кто-то нарочно подобрал.

Название она не меняла долго. Все не могла выбрать. Пока однажды вечером, разбирая вещи, не нашла во внутреннем кармане рабочей куртки сложенный вдвое лист картона. Созвездия из огней доковых кранов, нарисованные фломастером. Кран Большой, Кран Кривой, Южная Лебедка.

И маленькая звездочка в самом углу, без подписи.

Она поднялась на смотровую площадку доков. Ту самую, где отец когда-то учил ее дышать. Там уже были все. Мать сидела на скамейке, закутавшись в пальто, и держала на коленях диктофон, который Зоя так и не включила ни разу и теперь, наверное, уже не включит, потому что незачем: все, что на нем было, теперь сидело рядом. Феликс, с рукой в новом легком лубке, рассказывал Вере и Ладе про Цереру, куда он через неделю летел с первой партией лекарства для своей матери. Тимка стоял у самых перил и дышал на счет. Ирма стояла рядом с ним.

Зоя встала между ними. Внизу горели краны. Дальше, за засветкой, начиналась темнота между звездами, и Зоя больше ее не боялась.

– Вон та, – сказала она, показывая Тимке на одинокий огонек сигнального буя за последним причалом. Он мигал ровно раз в семь секунд. – Та, у которой не было имени.

– Как ты ее назовешь? – спросил Тимка.

Зоя посмотрела на мать на скамейке. На Ирму рядом. На Веру и Ладу, которые спорили с Феликсом о чем-то, перебивая друг друга одинаковыми голосами. Потом снова на огонек.

– Нина, – сказала она.

Ирма взяла ее за руку. Не потому, что было нужно. Просто так.

Буй мигал в темноте, ровно раз в семь секунд, и Зоя сверяла по нему дыхание. Вдох на счет семь. Выдох на счет семь.

Завтра буксир «Нина» уходил в свой первый рейс.