Гульбище

Плахов добежал до диспетчерской первым. Я за ним, Захар за мной, возница остался держать лошадей и кричал нам в спину что-то про три рубля.

В диспетчерской пахло горячим воском. На столе, на месте трех вынутых гнезд, стоял ящик в холстине, с открытой заслонкой, и в нем еще щелкало, как в остывающей печи. Феофан держал ладонь на камне Тычки. Лицо у Феофана было белое.

– Не слышит, – сказал он. – Канал глухой.

– Сейчас.

Плахов сунул руку в ящик и дернул рычаг вниз до упора. Щелканье оборвалось. Камень Тычки под ладонью Феофана сразу потеплел, я видела, как Феофан дернул пальцами.

– Тычка, – сказал Феофан. Сухо, по уставу, как всегда. – Рудых, ночная управа. Отбой наряда. Возвращайся.

Тишина. Потом из камня, как из погреба, раздраженно:

– Кто отменяет?

– Рудых. Диспетчер.

– Не заявитель. Наряд дал Копылов. Копылов отменит, вернусь.

И камень снова остыл. Не закрылся, а именно остыл, как остывает человек, которому все ясно и разговаривать больше не о чем.

Условия исполнителя. Тычка требует, чтобы в наряде было имя заявителя, а не деревня. Имя держит его крепче всего. Сорок лет это было смешной причудой, над которой хихикали новенькие. Сейчас эта причуда несла его к Ольховому, к гульбищу у княжеской усадьбы, и отменить ее мог только купец второй гильдии Влас Гордеевич Копылов.

– Сколько до Ольхового? – спросил Захар.

– Ему туда четверть часа, – сказал Сеня. – Он крыло бережет, полетит низом.

– Копылова найти?

– Копылов в усадьбе ждет, – сказал Сеня. – Там в заявке написано: доставить в усадьбу, оплата после. Он дома сидит и ждет. До его усадьбы от нас сорок минут верхом.

Никто ничего не сказал. Плахов стоял у ящика и смотрел в него, в темное нутро с медными рамками строк, так, как смотрят в колодец, куда только что уронили что-то нужное.

– Графа согласия, – сказал он наконец. – Ящик не читает графы. Он читает строки. Составитель получил заявку от уговорной конторы по новому порядку, без диспетчера, собрал наряд из строк и поставил в очередь. Строки все были. «Забрать». «Доставить». «Гульбище». «Ольховское». Я сам проверял каждую. Я сам.

Я смотрела не на него. Я смотрела в окно, где слева, на карнизе, темнела длинная тень, которая заходит на посадку боком.

Одиннадцатый был на месте. Он дышал. Я слышала его, как слышу теперь всегда, без камня, как будто он стоит у меня за плечом.

Его камень в гнезде был накрыт холстиной, и по уставу я не имела права его открывать: печатку я сдала, с ночных снята. И сам он по уставу не имел права лететь без наряда, тем более накануне сведения. Вылет без наряда это не замечание. Это последняя строка в карточке.

Я достала из-за пазухи лист со стены и развернула. Здравствуйте. Спасибо. Не знаю. Помогите. Я сама.

– Пестова, – сказал Захар тихо. – Не надо.

Он понял раньше, чем я сама.

– Одиннадцатый, – сказала я.

Вслух, в диспетчерской, при всех, не открывая камня. Феофан обернулся. Плахов поднял голову от ящика.

– Уля, – сказал голос за моим плечом.

Сеня отшатнулся от меня, будто я сказала что-то неприличное. Он тоже это слышал. Все слышали. Голос шел не из камня. Он шел из воздуха.

– Не наряд, – сказала я. Слова приходилось доставать по одному, как ведра из глубокого колодца, и каждое было тяжелее предыдущего. – Просьба. Тычка летит к Ольховому. Забирать девушку. Она не соглашалась. Догони.

– Как? – спросил он.

– Не жечь. Не бить. Сядь между ними.

– Это наряд?

– Нет. Это я.

Карниз загудел. Раму тряхнуло так, что у Сени с пера сорвалась капля и расплылась на тетради. Длинная тень сорвалась с управы, ушла боком на запад, низко, ниже, чем положено, так низко, что в пожарной слободе внизу завыли собаки.

Я опустилась на табурет. Ноги решили за меня, как всегда.

А дальше я увидела гульбище.

Не глазами. Глаза у меня видели диспетчерскую, лампу, белое лицо Феофана, Сенины испуганные уши. А за глазами, там, где у меня теперь все время дышал он, открылось другое. Как если бы я стояла у окна чужого дома и одновременно у своего.

Ночь, внизу огни. Много огней, фонари на шестах, фонари в руках, костер посреди луга. Музыка, которую я не слышала, а чувствовала, как дрожь. Белая усадьба на пригорке, липовая аллея к ней. Люди, много людей, пестрые, как рассыпанный бисер. Ветер, западный. Копоть бы не полетел.

И впереди, чуть ниже, короткая черная тень с приспущенным правым крылом. Тычка.

Он шел на огни. Он видел ту, кого надо забрать. Я не знаю, как они узнают. Наверное, по строке «Ольховское», которую ящик сказал моим голосом. Девушка в светлом стояла у края луга, возле качелей, и вокруг нее были подруги. У ворот за липами ждала темная карета без фонарей. Люди Копылова.

Тычка пошел вниз.

Одиннадцатый прибавил. Я почувствовала это как боль в плечах, как будто это у меня тянуло крылья. Он догнал Тычку над самым лугом, над костром, так что пламя легло от ветра, и пошел рядом, крыло в крыло, и Тычка шарахнулся, но не ушел, потому что у него наряд.

Внизу закричали. Музыка оборвалась. Люди бросились от костра во все стороны, девушки у качелей завизжали. Кто-то упал.

Тычка сел у качелей. Прямо на луг, в пяти шагах от девушки в светлом. Она не побежала. Она стояла и смотрела на него, и в руке у нее была лента, которую она, наверное, собиралась куда-то повязать.

Одиннадцатый сел между ними.

Боком, конечно. Он всегда садится боком. Он сел так, что его левое крыло легло на траву между Тычкой и девушкой, как опущенный шлагбаум у переправы. И замер.

Я не слышала, что они говорили друг другу. Драконы говорят не так, как мы, и нагар мне этого не открыл. Я только чувствовала гул, низкий, в груди, как когда проходит под окнами обоз. Тычка дергал головой. Одиннадцатый не двигался.

А потом я услышала через него, как девушка сказала.

Громко, звонко, как говорят те, кто очень испугался и решил не показывать.

– Меня зовут Ольга Ольховская, – сказала она. – Я никого не звала. И ни на что не соглашалась.

Имя. Не деревня, не усадьба, не строка «Ольховское». Имя человека.

Тычка застыл. Потом медленно повернул голову к девушке, и я почувствовала, как у него внутри что-то переставилось, как переставляют строки в неверно поданном наряде. У Тычки в наряде было имя заявителя: Копылов. А напротив стояла живая девушка, которая назвала свое имя и сказала, что она ни на что не соглашалась. Для Тычки имя важнее деревни. Имя живого человека в пяти шагах важнее имени в ящике.

Он поднялся. Тяжело, на больном крыле. Обошел Одиннадцатого по широкой дуге, не приближаясь к девушке, и ушел вверх, на восток, к Пожне. Домой.

У ворот хлопнули дверцы темной кареты, и она покатила по аллее прочь, без фонарей, подпрыгивая на корнях.

Одиннадцатый еще посидел. Девушка в светлом подошла к нему на два шага. Она была совсем молодая, лет семнадцати, и у нее тряслись руки. Она протянула ему ленту. Не знаю зачем. Наверное, потому что больше у нее в руках ничего не было.

– Спасибо, – сказала она.

Он не взял ленту, куда ему. Но слово взял. Я почувствовала, как оно легло в него. Не по бумаге.

Потом он поднялся и пошел назад, к горе, боком.

Я открыла глаза. Оказывается, они были закрыты. Я сидела на табурете в диспетчерской, и все стояли вокруг меня, и никто не говорил. Сеня держал перо над тетрадью, и перо не двигалось.

– Сел у качелей, – сказал Феофан. Он держал ладонь на камне Тычки. – Тычка возвращается. Сам. Докладывает: наряд не исполнен, заявитель не тот. Говорит, девушка назвала имя.

– Одиннадцатый? – спросил Плахов.

– Одиннадцатый без наряда. Его камень под холстиной. Мы его не слышим.

– Он возвращается, – сказал Захар, глядя на меня. – Пестова, так?

Я хотела сказать: да. Возвращается. Он сел между ними, как я просила, и не жег, и не бил, и девушку зовут Ольга, и она дала ему ленту, а он не взял, но взял «спасибо». Я все это видела. Я хотела сказать это своими словами, всем им, Захару, Сене, Феофану, Плахову, который стоял у ящика с таким лицом, как будто из него только что вынули что-то важное и не вставили обратно.

Я открыла рот.

– Наряд закрыт, – сказала я. – Расход прочерк.

Захар закрыл глаза.

Я попробовала еще раз. Я держала за пазухой лист со стены, я помнила, что на нем написано, я видела эти слова перед глазами, крупные, как для детей. Спасибо. Я сама. Помогите.

– Цель обозначена, – сказала я. – Отработать и вернуться.

Сеня выронил перо.

Своих слов у меня больше не было. Я их потратила. Все, какие оставались, ушли на одну просьбу без наряда. Помнить я помнила все. А сказать могла только то, что держится.

Над крышей хлопнуло. Одиннадцатый сел на карниз, раму тряхнуло, и где-то за стеной, в гнезде под холстиной, его камень стал теплым. Я это знала, не трогая.

Плахов медленно закрыл заслонку ящика. Потом повернулся к Захару.

– Вылет без наряда, – сказал он. – При действующем решении о сведении. По уставу я обязан внести это в акт до обряда. Сейчас. Своей рукой. Вы понимаете, что это значит для возражения, Мятлев?

– Понимаю, – сказал Захар.

– Возражение подается лично. Устно и письменно. – Плахов посмотрел на меня, и я увидела, что ему по-настоящему страшно. Не за себя. – Своими словами, Ульяна Гавриловна. Там нет образца.

Я кивнула. Кивнуть я еще могла.

– Выезжаем сейчас, – сказал Плахов. – Не в десять. Сейчас. Все на одной подводе. Если ваш возница не повезет, повезу сам.